Пересуды - Хуго Клаус

— И это после всего, что мы делали для нее, всю жизнь, до последней черты! — воскликнула дама, которую я видел на похоронах.

— На опротестовании завещаний, — отозвался нотариус, — наживаются одни адвокаты. Извините, мейстер[108].

Атмосфера в кабинете накалялась. Комментарии, выкрики, обвинения сшибались друг с другом.

Юдит молча курила. Я старался не смотреть на нее. Но иногда не мог отвести от нее глаз. Она это знала. Время от времени поглядывала на нотариуса. Казалось, она изучала его, не вслушиваясь в слова. Родственников полностью игнорировала.

Нотариус достал план кадастра, стал показывать границы: «Отсюда досюда приблизительно». Родственники возмущались, кричали, что это безобразие.

Почему? В чем было безобразие?

Я уже не помню. Надо было как-то разделить участок земли. Доли владения, цифры, обозначения, сокращения, строительные планы.

— А это добавление, — сказал нотариус, обращаясь к Юдит, — будет особенно интересно вам. — Он вытащил из папки листок в клеточку, на нем пять строчек, написанных фиолетовыми чернилами.

— Без даты, — сказал, — но, я полагаю, это было написано сразу после гибели Неджмы при всем нам известных ужасных обстоятельствах. Написано, вне всякого сомнения, Камиллой.

— Без даты? Тогда не имеет силы, — сказала одна из женщин.

— Это можно обсудить, — обрадовался адвокат.

Нотариус надел роговые очки, глаза его увеличились. Поднял клетчатый листок повыше и прочел, что бар «Tricky» первоначально предназначался Неджме Латифа, но теперь переходит к ее дочери и единственной наследнице Юдит Латифа.

Все уставились на Юдит, которая очаровательно улыбалась.

— Я знал это! — воскликнули темные очки. — Я знал, что нас облапошат!

— И у меня было такое предчувствие, — сказала его жена. — Уже целую неделю.

— Вот дойдет до розыгрыша лотереи, тогда твоим предчувствиям будет, где развернуться, — мрачно отозвались темные очки.

Кто-то спросил, входит ли сюда только дом или участок тоже.

— Два гектара и одна треть, — кивнула Юдит.

Нотариус подтвердил. Родственники заговорили наперебой:

— Семье вообще ничего не досталось.

— Не пройдет и двух лет, как эта земля превратится в стройплощадку.

— Ипотека?

— В полном порядке.

— Граничит с шоссе?

— Нет, с фабрикой.

— Там должно вонять.

— Дай мне два гектара с третью, и я перед Богом поклянусь, что они пахнут розами.

Они проиграли, вчистую. Тощий адвокат кивал, кивал, словно соглашаясь со всеми, включая меня. Потом сказал:

— Есть ли возможность, минеер нотариус, что мефрау Юдит откажется от наследства?

— Конечно, — ответил нотариус.

— Нет, — сказал я.

Все удивленно посмотрели на меня.

— Нет, черт побери, — повторил я.

На подоконнике фарфоровая статуэтка, обнаженный юноша с лавровым венком на голове.

— Минеер нотариус, — спросили темные очки, — можем мы узнать, какое отношение имеет этот минеер к нашей Камилле и что он здесь делает?

«Этим минеером» был я. Мне стало смешно.

— Друг дома, — сказал нотариус.

— С каких пор?

— С тех пор, как Камилла уехала из Алегема. Этот минеер был близким другом нашей бедной Камиллы, и он здесь потому, что она завещала ему двадцатитомное собрание «Le Monde Animal». — Он повернулся ко мне. — Восхитительный подарок. Я вам завидую. Хотя один том поврежден, он отсырел.

— Спасибо, — сказал я.

— Благодари Камиллу, — уточнил нотариус.

— Спасибо, Камилла, — сказал я. И то, что пришлось благодарить мертвую, рассмешило меня. Я видел слоников слоновой кости, расставленных по росту на каминной полке, начиная с самого большого. И я смеялся, глядя на самого маленького, уши веером.

Я видел, что Юдит хмурит брови. Мне хотелось целовать ее густые брови, в которых не было видно золотых пылинок.

Мы вышли на улицу, ее магометанин сидел за рулем. Юдит спросила, не подвезти ли меня до станции. Сказал: «Лучше не надо».

Она сказала, нотариус вряд ли долго проживет.

Как она это сказала?

Сочувственно. Но с ней никогда не знаешь.

Без злобы или угрозы?

Без. Хотя теперь, когда вы спрашиваете…

Да?

Нет. Ничего особенного. Как будто она знала, что он серьезно болен.

Я не стал ждать, когда она сядет в машину. Я пошел вдоль домов. Так быстро, как мог.

Есть мысли, которые я не хочу думать, не хочу слушать, не хочу видеть, я освобождаюсь от них так: думаю о чем-нибудь другом. Обычно об Анжеле, как она разводит ноги, чтобы я мог все как следует разглядеть. Сперва она неохотно делала это. Потом привыкла. Она говорила, я ее самый любимый клиент. Она говорила, что вообще не брала бы с меня денег, если бы могла себе это позволить. Что заботилась бы обо мне. Блядская болтовня, конечно, но приятно.

Она расстраивалась оттого, что я не мог поддерживать нормальный разговор. Она не знала, о чем со мной говорить. Я предлагал поговорить о Джимми Джуфри[109]или о Ли Конице[110]. Несколько раз я ставил для нее диски хип-хопа Западного побережья.

— Боже милостивый! — восклицала она. — Ты что, башкой треснулся?

— Давно уже, а что?

— Ладно, иди сюда быстрее, — говорила она, и лезла на меня.

Сколько стоила тебе Анжела?

Тысячу франков за полчаса. Приемлемо.

Двадцать томов собрания о животных я получил по почте с доставкой на дом и расставил их по порядку на полке в углу. За ними я спрятал поляроидные фотографии. Но потом вспомнил, как в телевизоре один детектив вломился в дом, и сразу кинулся к книжному шкафу, и нашел на полке за книгами тысячи запечатанных пачек долларов. И я перепрятал секретные доказательства на чердак, засунул между балкой и стеной. Вечером пошел на Экстерстраат, номер четырнадцать. «Ситроен» Декерпела стоял на улице. Над входом висел, освещая мертвую глицинию, старинный чугунный фонарь. В садике перед домом, на качелях, маленькая девочка в шерстяной пижамке напевала какой-то мотив.