Конец фильма, или Гипсовый трубач - Юрий Поляков

— Нет, в разводе. Дочь, взрослая, в Америке.

— Я так и думал. К тому же работает в банке. Не женщина, а мечта одинокого обалдуя, вроде вас. Что она читает?

— Не знаю. Мы еще с ней не настолько близки…

— Неужели? — Режиссер насмешливо дернул косматой бровью. — Я вас спрашиваю, что читает наша Юлия?

— Может, детектив Морилиной?

— Никогда! Женщина скорее заболеет простатитом, чем напишет приличный детектив.

— А как же Агата Кристи?

— Это псевдоним, вроде Аннабель Ли.

— Может, Демьяна Волова? — смутившись, предложил Кокотов.

— Нет, у него все силы уходят на любовь к себе — на литературу не остается.

— Радмилу Улиткину!

— Наша Юлия — русская женщина. Зачем ей нудные истории из жизни отъезжающих на историческую родину? Думайте!

— Виктора Белевина?

— Вы еще нашей девочке галлюциногенных мухоморов предложите!

— Виктора Урофеева?

— Юля — приличная женщина и не терпит матерщину. Пусть его читают западные русисты — им нравится.

— Макунина?

— Нет, он пишет ради премий, а как сказал Сен-Жон Перс: «Путь к забвению вымощен „Букерами“».

— Ольгу Свальникову?

— Кокотов, вы что — садист?

— Михаила Пшишкина?

— Вы сами-то пробовали эти филологические водоросли?

— Нет.

— А зачем подсовываете нашей Юленьке?

— Ну, даже не знаю… — беспомощно развел руками Кокотов.

— Эх, вы! Юлия будет читать Толстого. «Крейцерову сонату». Да! Ее брак зашел в тупик, и она, как настоящая русская женщина, ищет выход не в чужих постелях, а в умных книгах. Юлия моложе своего мужа и вышла за него, конечно же, не по любви, а из странной уверенности в пожизненной невозможности счастья. Такое часто случается почему-то именно с красивыми, умными и тонкими женщинами. Умные дурнушки и дебильные красотки этим недугом почти никогда не страдают. Замечали?

— Замечал. А выйти замуж ее уговорила мама! — наябедничал писодей.

— Как зовут маму?

— Анна Ивановна.

— Ах вы, лентяй! Ладно, пусть будет Анна Ивановна. В молодости она играла в народном театре, мечтала захомутать солидного человека с должностью и содержательной сберкнижкой, но вышла всего лишь за скромного программиста. На досуге он мастерил из канцелярских скрепок холодное оружие: копья величиной с иголку, стилеты размером с ресничку и так далее…

— Зачем?

— Ему так нравилось. И учтите, коллега: у мимолетного персонажа должна быть какая-нибудь чудинка, чтобы зритель запомнил. Поняли? Имя отца? Но помните — это имя чудака…

— Юрий Венедиктович?

— Еще почудней!

— Юрий Вильямович.

— Почему Вильямович?

— У меня есть знакомый писатель. Козлов. Юрий Вильямович.

— Хорошо! Но отец нам не понадобится. Он умер от сепсиса, когда дочке исполнилось десять, укололся рапирой величиной с осиное жало. Да-с… Юля в минуты сомнений будет перебирать оставшиеся от него крошечные кинжалы, пики, сабли — и плакать. Вообразите: скользнув по щеке, летит вниз горькая слеза, и в ней тонет двуручный меч крестоносца. Ах, как я это сниму! Представляете?

— О, да! — кивнул писодей, не представляя, куда волочь наметившийся сюжет.

— И что дальше?

— Жизнь… — экзистенциально вздохнул Кокотов.

— Совершенно верно, мой друг! Жизнь. Анна Ивановна вдоволь хлебнула женского одиночества, помыкалась по ложным женихам, не раз попадаясь на их уды. Это удивительно, Андрей Львович, какой-нибудь нищий сморчок, прикидывающийся брачным соискателем, легко уложит в постель гордую одинокую красавицу, безнадежно отказавшую многим серьезным мужчинам, у которых есть все: внешность, ум, деньги, — нет лишь паспорта без отметины ЗАГСа. За примером далеко ходить не надо: Валентина! Мне вообще иногда кажется, что одержимые замужеством дамы уступают очередному претенденту с теми же целомудренными представительскими намерениями, с какими, допустим, угощают вкусным обедом, предъявляя свое опрятное жилье и послушную дочь, которая не доставит будущему супругу хлопот… А потом выясняется: сморчок и не собирался жениться, он просто коллекционирует некомплектных баб! Может, нам снять фильм про это?

— А что? — оживился писодей.

— В другой раз и с другим соавтором! — усмехнулся игровод. — Но эта красочка нам понадобится! Помыкавшись и оставшись одна-одинешенька, мать с детства внушала Юльке, что замужество — это, в сущности, всего лишь красивый и надежный футляр для хранения дорогостоящей женской благосклонности. В конце концов дочь согласилась выйти за нелюбимого Захара Гелиевича…

— Почему Захара Гелиевича? — обиделся автор «Преданных объятий».

— Вам не нравится? — удивился Жарынин и покосился на него с дружеской насмешкой.

— Нет, не нравится…

— Ваш вариант?

— Рихард Шмаксович.

— Ладно, квиты. Теперь — серьезно. Ну?

— Виктор Степанович.

— Хорошо! С легким налетом исторического свинства! Фамилия этого гада?

— Черевков.

— Отлично! Кокотов, промискуитет идет вам на пользу! Легкий отзвук «чрева» подсказывает вдумчивому зрителю, что перед ним бездуховный козел и стяжатель. С другой стороны, в фамилии есть намек и на гоголевские «черевички», отсюда становится ясно, что он добивался нашу Юлию с мрачным упорством, как кузнец Вакула — Оксану. И поэтому Черевков пойдет на все, если Юлька захочет уйти к другому… Убьет. Каково?

— Я думал, вы всего этого не заметите… — потупился писодей, намекая на несуетную выстраданность фамилии «Черевков», которую он не без сожаления жертвует на общее творческое дело.

— Что я, слепой? Сен-Жон Перс, между прочим, получая «нобелевку», сказал: «Подобно тому, как человек на девяносто процентов состоит из воды, так искусство на девяносто процентов состоит из той херни, которую выдумывают от безделья критики». Простите, коллега, мне надо отлить.

С этими словами игровод подрезал шедший справа длинномер. Мордатый водила высунулся по пояс из окна и, потрясая кулаком, обматерил лиходея. Но нахальный «Вольво», тормозя, уже выскочил на обочину, и взметенный гравий забарабанил по днищу.

— Я с вами? — попросился соавтор.

— Пожалуйста! Мы живем в свободной стране.