Колыма - Том Роб Смит

Заключенные проходили мимо него, направляясь на завтрак и презрительно сплевывая. Судорожные вдохи Льва стали глубже, дыхание постепенно возвращалось к норме. В бараке он был один и сейчас спросил себя, а чувствовал ли он себя когда-либо настолько одиноким? Он встал, но ему пришлось прислониться к деревянной стойке нар, чтобы не упасть. Его окликнул охранник, недовольный тем, что он возится так долго. Лев уронил голову на грудь и поплелся к выходу, едва переставляя ноги и шаркая ими по гладкому деревянному полу, словно неумелый конькобежец.

Войдя в административную зону, Лев остановился. Еще одного рабочего дня он не выдержит. Как и третьей ночи, впрочем. Он живо представил себе самые разнообразные пытки, которым был свидетелем. Что ждет его сегодня? Образ Тимура поблек и уже не мог поддерживать его. Их планы рухнули. Стоявший неподалеку охранник заорал на него:

— Пошевеливайся!

Льву придется импровизировать на ходу. Он остался один. Глядя на командирский барак, он закричал:

— Гражданин начальник!

После столь вопиющего нарушения дисциплины к нему бегом устремились несколько охранников. Из дверей столовой за ним наблюдал Лазарь. Лев должен был как можно быстрее привлечь внимание начальник лагеря.

— Гражданин начальник! Я знаю о речи Хрущева!

Охранники были уже совсем близко. Прежде чем Лев успел вымолвить еще хоть одно слово, его ударили в спину. Второй удар пришелся в живот. Он согнулся пополам, и тут удары посыпались градом.

— Прекратить!

Охранники замерли. С трудом распрямившись, Лев взглянул на административный барак. На верхней площадке лестницы стоял Синявский.

— Приведите его ко мне.

Тот же день

Охранники втащили Льва вверх по лестнице и втолкнули в кабинет. Начальник лагеря отступил в угол, поближе к толстой пузатой печке. На обитых досками стенах висели карты региона, фотографии в рамочках, на которых начальник лагеря был снят вместе с заключенными: Синявский улыбался, словно в компании хороших друзей, а вот лица зэков ничего не выражали. Вокруг рамочек виднелись темные полосы — очевидно, старые фотографии недавно были сняты, а на их место повешены новые.

В оборванной одежде, грязный и измученный, Лев стоял, дрожа всем телом, словно беспризорник. Синявский жестом приказал охранникам удалиться.

— Я хочу поговорить с заключенным наедине.

Охранники переглянулись. Один из них проворчал:

— Этот человек набросился на нас вчера вечером. Будет лучше, если мы останемся с вами.

Синявский покачал головой.

— Чепуха.

— Он может причинить вам вред.

Учитывая их подчиненное положение, они вели себя вызывающе и едва ли не угрожали начальнику лагеря. Совершенно очевидно, власть его пошатнулась. Синявский поинтересовался, обращаясь ко Льву:

— Вы ведь не станете бросаться на меня, а?

— Не стану, гражданин начальник.

— Видите, какой он вежливый? А теперь уходите все, я настаиваю.

Охранники неохотно вышли, даже не давая себе труда скрыть презрение, которое вызвала у них его мягкость.

Как только они ушли, Синявский подошел к двери, чтобы проверить, не притаились ли они снаружи. Он вслушивался в скрип ступенек под их ногами, пока они спускались по лестнице. Уверившись в том, что они остались одни, он запер дверь и повернулся ко Льву.

— Присаживайтесь, прошу вас.

Лев опустился на стул по другую сторону стола. В кабинете было тепло и пахло древесной стружкой. Льва потянуло в сон. Начальник лагеря улыбнулся:

— Наверное, вы замерзли.

Не дожидаясь ответа, Синявский подошел к печке. Сняв с огня кастрюльку, он налил янтарную жидкость в небольшую жестяную кружку, точно такую же, как и те, в которых узникам предлагали отвар хвойных игл. Держа ее за края, он протянул ее Льву.

— Осторожнее.

Лев опустил глаза на жидкость, с поверхности которой поднимался легкий парок. Он поднес кружку к губам. От нее исходил сладковатый аромат. Она имела вкус растопленного меда, настоянного на травах. Но в горло ему не попало ни капли: подобно благословенному дождю, падающему на пересохшую и потрескавшуюся от жары землю пустыни, теплая сладость и алкоголь мгновенно всосались в нёбо. Кровь ударила ему в голову. Комната закружилась перед глазами. Во всем теле у Льва появилась необыкновенная легкость, словно выдержанный нектар стал для него глотком счастья.

Синявский опустился на стул по другую сторону стола, отпер выдвижной ящик и достал оттуда картонную коробку, положив ее на стол между ними. На крышке значилось: «НЕ ДЛЯ ПЕЧАТИ».

Начальник лагеря постучал по ней пальцем.

— Вам известно, что находится внутри?

Лев кивнул.

— Вы ведь шпион, верно?

Лев понял, что ему не следовало пить. Подпоить голодного заключенного — самое обычное дело, чтобы развязать ему язык. А сейчас он должен быть собранным и осторожным, как никогда. Самая большая ошибка, какую он только мог сделать, — поверить в благорасположение начальника лагеря. Входя в комнату, он намеревался назваться своим настоящим именем и поделиться подробностями карьеры Синявского, упомянув фамилии его непосредственных начальников. Но прозвучавшие слова застали его врасплох. Синявский нарушил затянувшееся молчание:

— Не надо лгать. Я знаю правду. Вы здесь для того, чтобы представить рапорт о ходе реформ. Как и ваш друг.

Сердце замерло у Льва в груди.

— Мой друг?

— Я готов к переменам, а вот многие другие — нет.

— Что вам известно о моем друге?

— Они ищут вас, те два охранника, что прибыли вчера вечером. Они убеждены, что сюда прибыли не один, а несколько человек, чтобы шпионить за ними.

— Что с ним случилось?

— С вашим другом? Они убили его.

Пальцы Льва, сжимавшие края жестяной кружки, разжались, но он не дал ей упасть на пол. Тем не менее силы покинули его: плечи безвольно поникли, и он уронил голову на грудь, тупо глядя себе под ноги. Начальник лагеря продолжал:

— Боюсь, они убьют и вас тоже. Когда вы крикнули, что знаете о секретном докладе, вы выдали себя с головой. Они не позволят вам уехать отсюда. Вы сами видели, мне было трудно даже остаться с вами наедине.

Лев покачал головой. Они с Тимуром сумели уцелеть в самых невероятных и смертельно опасных ситуациях. Нет, он не мог погибнуть. Произошла какая-то ошибка. Лев выпрямился на стуле.

— Он не мог погибнуть.

— Человек, о котором я говорю, приплыл на борту «Старого большевика». Он должен был прибыть сюда и стать моим заместителем. Такова была, в общих чертах, его легенда. Его отправили сюда, чтобы составить рапорт. Он сам признал это. По его словам, он должен был оценить нас и нашу работу. Поэтому его и убили. Они не желают, чтобы их судили, и никогда не допустят этого.