В тени баньяна - Вэдей Ратнер

Радана умерла. Мама разбудила меня, чтобы сказать об этом. Она не плакала. Просто сидела в углу, прижимая к груди подушку Раданы.

– Я так хотела, чтобы она поправилась… – прошептала мама.

Что она говорит? Когда умерла? Как?

– А она умерла, – нараспев произнесла мама, – умерла…

Я протерла сонные глаза. Радана лежала рядом. Я стала трясти ее, сначала легонько, затем все сильнее. Она не двигалась. Я ждала. Вокруг была полная тишина.

– Радана, – позвала я, сперва шепотом, потом в полный голос, – Радана!

– Она просто хотела есть. – Мама раскачивалась взад-вперед. – Если бы я знала… – Ее слова вертелись вокруг моей головы, словно веревка, мне казалось, еще немного – и они затянутся петлей на шее. – Но теперь слишком поздно. Не поможет кассава. Не поможет сахар. Ничего не поможет. – Мама усмехнулась. – Это была ее последняя еда.

Снизу доносились какие-то звуки. Сквозь половицы я увидела горящий фонарь, а рядом – Пока за работой. Он пилил и стучал молотком. Он мастерил гроб для Раданы.

Умерла.

На небе высыпали звезды. Они пришли проститься с Раданой и безмолвно мерцали, заглядывая в хижину. Отчего-то все казалось знакомым. Я уже видела эту смерть? Мне вспомнился ребенок господина Вирака, его внезапная смерть. Радана не могла умереть. Она шла на поправку. Все это сон. Конечно, сон. Проснись!

– Проснись, Радана. Пожалуйста, проснись…

– Идем, дитя, – сказала Мае. – Помоги мне подготовить сестру.

Она взяла Радану на руки. В том месте, где лежала сестра, остался мокрое пятно. Отпечаток тела Раданы. Или след ее души, покинувшей этот мир. Мае раздела Радану и, не найдя ничего более подходящего, положила ее в большую сковороду, в которой мы выпаривали пальмовый сок.

Я смотрела на тело, еще недавно бывшее моей сестрой. Грудь. Руки. Тонкие ребра, похожие на две растопыренные руки. Я лила воду, а Мае обтирала Радану тряпкой. Я бы хотела пропеть молитву, как монах, но я не умела молиться. Как благословить того, кто не услышит твоего благословения? Пусть в лесу, куда ушла твоя душа, не будет комаров. Пусть там не будет малярии. Пусть твои страдания закончатся здесь и сейчас…

Мы вымыли Радану, и теперь она пахла как подгоревший пальмовый сахар. Мае вытерла ее и положила обратно на циновку. Мама поднялась из угла. Она по-прежнему не плакала, а только постанывала. Когда-то я воображала, что мама – призрак. И вот теперь она стала им, ее душа отправилась вслед за душой Раданы. Мне хотелось попросить у Пока гвоздь от гроба. Пригвоздить мамину душу к телу. Пригвоздить маму к себе.

Мама достала белое платье Раданы – то самое, «нереволюционное» – с блестящим чесучовым верхом, юбкой из тюля, розовыми цветочками на воротнике и бантом-бабочкой на спине. Я представляла, как он будет хлопать атласными крыльями, когда Радана будет бегать в своем наряде. Белый мотылек в погоне за девочкой-мечтой. Белый. Теперь я вспомнила. Цвет скорби. Не черный, как у Революции. Не шафрановый, как у монахов.

Сестра умерла. Пока я спала.

Мама одела Радану в платье.

– Засыпай, засыпай, – напевала она, будто играя с куклой. – На дворе ночь, засыпай…

Она говорила со мной или с Раданой?

Мама разбудила меня – сказать, что Радана уже не проснется. Никогда. Временное стало вечным. Жизнь стала смертью.

Мама отдала Радану Мае. Та взяла подаренный мамой фиолетовый сампот и запеленала в него сестру, как младенца, оставив открытым только лицо. Затем положила ее рядом со мной и укрыла нас одеялом. Я крепко обняла Радану, словно тепло моего тела могло вернуть ее к жизни.

– Совсем кроха, – зарыдала Мае. – Червячок в коконе.

– Нерожденная бабочка… – сказала мама, раскачиваясь взад-вперед.

Завтра ее похороны.

Утром, когда мы собрались на бамбуковом настиле под хижиной, появилась Толстая, вся в черном, весьма довольная собой. С ней пришли другие жены камапхибалей. Члены Похоронного комитета, представила их Толстая.

– Мы – ваши товарищи, товарищ, – напомнила она маме. – Мы пришли помочь.

Однако того, что хотела мама, у них точно не было. Она хотела Радану.

– Вы правильно себя ведете, товарищ Ана. Слезы – признак слабости.

Остальные пробормотали что-то, соглашаясь со своей предводительницей. И хотя все они были примерно одного возраста с мамой и у всех подрастали дети, никто из этих женщин не понимал маминого горя. Они хвалили ее за самообладание, за отсутствие слез.

– Сожаление – яд. Революция не велит лить слезы по тому, что осталось в прошлом. Из вас получится настоящая революционерка.

Мама молча смотрела на обступивших ее жен камапхибалей. Точно голодные стервятники подбирались к курице с мертвым цыпленком.

Пок закончил мастерить гроб. Укладывая тело внутрь, он уронил слезу, она упала на щеку Раданы – как будто та оплакивала собственную смерть. В утреннем свете кожа сестры казалась белой, как платье, глаза, метавшиеся во сне под опущенными веками, застыли. «Смерть – это когда закрываешь глаза, – попытался однажды объяснить папа. – Когда спишь, но не видишь снов». Радана умерла. Она больше не видела снов.