Ангелы Опустошения - Джек Керуак

Мы усаживаемся на бордюр а Рафаэль заваливается садясь по-турецки прямо на дорогу лицом к нам и начинает говорить и жестикулировать в воздухе теми руками – Некоторые из нас сидят скрестив ноги – Долгую речь произносит он в которой слышится пьяное торжество, мы все пьяны, но в ней еще все равно есть это птичье-чистое Рафаэлево торжество но вот подходят легавые, и подтягивается патрульный крейсер. Я поднимаюсь и говорю

– Пошли, мы слишком шумим, – и все идут за мной следом но фараоны наезжают и хотят узнать кто мы такие.

– Мы только что вышли вон с той большой вечеринки вон там.

– Так вы слишком сильно шумели – Нам три звонка от соседей поступило.

– Уже уходим, – говорю я и поворачиваюсь идти, а кроме этого полицейские теперь начинают врубаться в большого бородатого Ирвина Авраама и в спасенного благородного на вид Дэвида и в сумасшедшего горделивого художника а затем они видят Лазаря с Саймоном и приходят к выводу что это будет чересчур для их участка, а так конечно и оказалось бы – Я хочу научить своих бхикку избегать властей, как написано в Дао, это единственный путь – Это единственная прямая линия, насквозь —

Теперь мы владеем миром, мы покупаем вина на Маркет-стрит и все ввосьмером запрыгиваем в автобусы и пьем там сзади и слезаем и идем крича вниз по самым серединам улиц с большими долгими разговорами – Забираемся на холм и длинной тропой и вверх до травяного тротуара на вершине с которой открывается панорама огней Фриско – Сидим в траве и пьем вино – Все болтаем – Затем до фатеры этого мужика, в дом со двором, большой хай-фай электромагнитный пу-бах здоровенный фонограф и они с гулом запускают здоровенные номера, органные мессы – Левеск-художник падает а думает что его ударил Саймон, и плача приходит нам пожаловаться – Я начинаю плакать из-за того что Саймон кого-то ударил, все это пьяно и сентиментально, Дэвид в конце концов уходит – Но Лазарь «это видал», видел как Левеск упал и ударился, и на следующее утро оказывается что никто никого не бил – Вечерок отчасти глуповатый но полный торжества которое наверняка было пьяным торжеством.

Утром Левеск приходит с тетрадкой и я говорю ему

– Никто тебя не бил!

– Ну я рад слышать это! – ревет он – Я как-то раз сказал «Ты должно быть мой брат который умер в 1926 году и был великим художником и рисовальщиком в девять лет, ты когда родился?» но теперь понимаю что они вовсе не одно и то же лицо – если так, то Карма исказила. Левеск искренен с большими голубыми глазами и очень хочет помочь и очень смиренный но и он тоже вдруг может обезуметь прямо на глазах и бешено заплясать по улице что пугает меня. К тому же он смеется «Муии хи хи ха ха» и нависает за спиной…

Я изучаю его тетрадку, сижу на веранде разглядывая город, провожу спокойный день, набрасываю вместе с ним картинки (один набросок который я делаю это спящий Рафаэль, Левеск говорит «О это Рафаэль-от-пояса в самый раз») – Потом мы с Лазарем моросим призраками ему в тетрадку нашими суматошными мультяшными карандашами. Я бы хотел увидеть их снова, особенно странные бродящие призрачные линии Лазаря, которые тот рисует с ослепительно озадаченной улыбкой… Затем ей-богу мы покупаем свиные отбивные, весь магазинный запас, мы с Рафаэлем обсуждаем Джеймса Дина перед стендом кинотеатра,

– Что за некрофилия! – вопит он, имея в виду что девчонки обожают покойного актера но то чем актер не является, то что актер есть – Готовим на кухне свиные отбивные и уже стемнело. Предпринимаем короткую прогулку вверх по той же самой странной тропе через пустырь с утесной травой, пока мы спускаемся снова Рафаэль шагает сквозь лунную ночь в точности как опиетрубочный китаец, руки у него глубоко в рукавах а голова склонена и он идет дальше и дальше, по-настоящему темный и странный и согбенный под горестными соображениями, взгляд его поднимается и прочесывает окрестность, он выглядит потерянным как маленький Ричард Бартелмесс[76]в старой картине о лондонских опиекурильщиках под фонарями, по сути Рафаэль заходит как раз под фонарь и переходит к другой темноте – руки в рукавах он выглядит угрюмо и сицилийски, Левеск говорит мне

– О как бы я хотел написать его когда он идет вот так.

– Нарисуй сначала карандашом, – говорю я, потому что весь день безуспешно рисовал его тушью —

Мы входим и я иду спать, в свой спальник, окна открыты к прохладным звездам – И сплю я со своим крестиком.