Пойди поставь сторожа - Харпер Ли

Доктор Финч вздохнул:

– Я дряхл и немощен, а ты сильна и воинственна… Желаешь и дальше коснеть во мраке – что же, твоя воля…

– Ага, дряхл и немощен! Вроде крокодила! – И Джин-Луиза пощупала губу.

– Хорошо, если ты не дозволяешь мне привести уместную цитату из Мельбурна, я скажу своими словами: друзья нуждаются в тебе, когда ошибаются, Джин-Луиза. Когда они правы, ты им ни к чему.

– В смысле?

– В смысле, для того, чтобы жить сейчас на Юге, требуется известная душевная зрелость. У тебя ее еще нет, но уже появился намек на ее зарождение. У тебя отсутствует то, что именуется «смиренномудрием»…

– Я-то считала, что богобоязненность – это предтеча мудрости.

– Это одно и то же. Смирение.

Они уже подъехали к дому доктора Финча, и Джин-Луиза остановила машину.

– Дядя Джек, – сказала она. – А как мне быть с Хэнком?

– Никак. Не быть с Хэнком.

– То есть сказать ему «давай останемся друзьями»?

– Угу.

– Почему?

– Потому что он не твоей породы.

Люби кого хочешь, но замуж выходи за своего.

– Слушай, я не собираюсь спорить с тобой об относительных достоинствах швали…

– Речь не об этом… И вообще я устал от тебя. И мне пора ужинать.

Он слегка ущипнул ее за подбородок.

– Будьте здоровы, мисс.

– Почему ты сегодня так со мной возишься? Я ведь знаю – ты терпеть не можешь выбираться из дому.

– Потому что ты – мое дитя. И ты, и Джим – мои дети, которых у меня никогда не было. Вы оба что-то подарили мне много лет назад, и я пытаюсь отдать долг. Вы оба помогли мне…

– Да чем же?

Доктор Финч вздернул брови:

– Разве ты не знаешь? Неужели Аттикус так и не собрался поведать? И что самое поразительное – Сандра тоже… Боже, я был уверен, что весь Мейкомб знает.

– Да что? Что знает?

– Что я любил твою маму.

– Маму?

– Да. Когда Аттикус женился на ней, я как раз приехал на Рождество из Нэшвилла… Ну и влюбился без памяти. Да я и сейчас… Ты не знала?

Джин-Луиза опустила голову на рулевое колесо.

– Дядя Джек, мне так стыдно за себя… так стыдно… Орала тут как… Я просто убить себя готова.

– Я бы на твоем месте воздержался. Хватит на сегодня моральных самоубийств.

– И все это время ты…

– Ну да, деточка, выходит, что так.

– А отец знает?

– Разумеется.

– Дядя Джек, я чувствую себя таким ничтожеством…

– Ну, это в мои намерения не входило. И потом… ты ведь не одна. Ничего из ряда вон выходящего с тобой не приключилось. А теперь поезжай за Аттикусом.

– И ты вот так запросто об этом говоришь?

– Угу. Запросто. Я ведь сказал: и ты и Джим занимали особое место в моей жизни. Вы – мои дети-грезы, но, как сказал Киплинг, это уже другая история… Позвони мне завтра – и отвечу тоном замогильным[68].

Джин-Луиза не знала другого человека, который мог соединить в одной фразе три парафраза, чтоб они не потеряли смысл.

– Спасибо, дядя Джек.

– Тебе спасибо, Глазастик.

Доктор Финч вышел из машины и прихлопнул дверцу. Потом просунул голову в окно, поднял брови и продекламировал:

Я была и сумасбродкой – все бывало в жизни

длинной, —

Но сносила очень кротко приступы хандры и сплина[69].

Она уже отъехала и тут вдруг вспомнила. Затормозила, высунулась из окна и издали крикнула в ту сторону где стояла щуплая фигурка:

– И танцы наши были страсть невинны, а, дядя Джек?