Испытания любимого кота фюрера в Сибири - Михаил Башкиров

– Надо рекомендовать громилам бить все, что хотя бы косвенно напоминает научный прибор.

– Просто ломать и крушить, крушить и ломать без разбору!

– Лучше поставить во главе каждой группы нашего агента, досконально изучившего, где что находится и что уничтожать в первую очередь.

– Персонал бить, но не убивать. Наносить продажным генетикам легкие черепно-мозговые травмы, чтобы перенаправить извилины в другом направлении. Обставим народный бунт как попытку вернуть ученых на путь истины.

– Пусть высоколобые клонируют кого угодно: вшей, блох, коз и баранов, но только не тварюг!

– Леди и джентльмены, мелкие детали операции «Генетический погром» уточним в ходе подготовительных мероприятий. А сейчас объявляется короткий перерыв.

На одиннадцати экранах замер таймер с обратным отсчетом.

11. Огонь на поражение

Аристократ умерил бег после того, как очутился на краю топкого болота.

Пузырящаяся тина между кочек и застоявшаяся темная вода, затянутая ряской, источали миазмы, отдающие тухлятиной.

Не приближаясь к зловонному краю, тевтонский гулон пустился искать обход.

Вскоре болото закончилось, а на труднопроходимом взгорке, густо заросшем ерником – карликовой березой, обнаружилась нахоженная тропа.

Немецкий кот, устав от сибирской тайги, воспользовался коммуникацией, проложенной человеком.

Тропа уступала по удобности дорожкам садовых аллей, но все-таки позволяла шагать без лишних помех и раздражающих препятствий.

Тропа облегчала движение, но увеличивала риск.

Старинная пословица о том, что в тайге самый лютый зверь – двуногий, – никогда не теряла актуальности. Вооруженные типы, не имеющие охотничьих лицензий, считались опаснее медведя-шатуна, волка-людоеда или взбесившейся рыси.

Тевтонец, одуревший от не изведанных ранее впечатлений, еле брел, отдыхая на поворотах.

На шее кота поблескивал именной ошейник 999-й пробы.

А золото всегда и везде провоцировало людей на грабеж и насилие.

Единственная тропа, соединяющая шоссе и охотничье жилье на границе заповедника, намного повышала вероятность нежелательного соприкосновения элитного тевтонца с браконьером, который пристреливал новенькую двустволку.

В старом зимовье, сложенном из неотесанных бревен и покрытом слоями коры, браконьер закончил пить крепко заваренный чай без сахара.

Пустой котелок стоял на остывающей железной печке, которая занимала весь передний угол.

В дальнем углу на топчане из сосновых плах валялся овечий полушубок, служивший одеялом.

На приколоченных к стене ветвистых рогах матерого изюбря, добытого прошлым летом, в период гона, висело на еще не обтертом ремне курковое ружье.

Браконьер опоясался патронташем, набитым в два ряда гильзами с дробью, картечью и пулями-жаканами.

Браконьер снял двустволку со стены и вышел наружу.

Тропа начиналась от кострища.

Браконьер вогнал в правый ствол патрон с картечью на крупную дичь, а в левый – с пулей, на медведя или беглого зэка.

Тропа огибала сучковатую чурку с топором и окровавленную колоду для разделки туш.

Начать пристрелку ружья опытный нарушитель закона решил у болота, где не шарятся городские придурки, собирающие черемшу.

Тропа заворачивала в чащу за ямой, заполненной вскрытыми консервными банками.

Браконьер прекрасно знал, что, пока не открылся промысловый сезон, егеря в отпусках и загулах. И пробная стрельба обойдется без последствий.

Апологет запретной охоты терпеть не мог поражать неживые мишени вроде пустых бутылок и не доверял фабричным патронам. Сам отбирал и вставлял капсюли. Взвешивал порох на аптекарских весах. Прикатывал дробь. Рубил картечь. Наносил на свинцовые пули насечки. Вырезал пыжи из войлока. Заливал снаряженные латунные гильзы воском.

Тропа упрямо направляла утомленного Аристократа к неизбежной гибели.

Браконьер двигался от зимовья, тевтонский гулон – от болота.

Задача, похожая на легкую арифметическую, превращалась в сложнейшее уравнение со многими неизвестными.

Огневая стычка с каждой минутой становилась все более неизбежной.

Аристократ на очередном повороте расширяющейся тропы устроил передышку.

И браконьер еще издали заметил блеск золота, который нельзя было спутать ни с чем.

Прошлой осенью вольный стрелок заимел в качестве добычи шикарное колье с вкраплением изумрудов, пару тяжелых сережек и массивное обручальное кольцо.

Одна разряженная фифа бездумно тормознула на обочине шоссе и, бросив руль, устремилась в ближайшие кусты справить нужду.

Затаившийся за толстой сосной браконьер не стал долго раздумывать и засадил писающей дурехе прикладом по затылку.

Насиловать раскоряченную с обнаженными ляжками глупую женщину не имело смысла. Оставлять правоохранительным органам сперму для анализа глупо, а вот ободрать украшения – в самый раз.

Разжившись дорогими побрякушками, браконьер на всякий случай проколол машине колесо, чтобы очухавшаяся жертва подольше не могла добраться до города.

Об этом случайном грабеже промолчали телевизор, газеты и радио.

Наверняка фифа никому не рассказала о позорном инциденте, а просто купила изумрудный гарнитур лучше прежнего.

А браконьер на вырученные деньги приобрел у соседа-пенсионера незарегистрированную двустволку, пребывающую в безделье еще с застойных времен развитого социализма. После обмывки ружья пенсионер за дюжину пива отдал бездымный порох и свинцовые пластины.

Теперь, заметив блеск золота, рецидивист-любитель размечтался о снегоходе, на который никак не удавалось накопить.

Кота выдал ошейник 999-й пробы.

Полуденное солнце вертикально линовало сыроватый полумрак, и один из шальных лучей попал точно в ювелирное изделие с выгравированным славянской вязью именем «Аристократ».

Тевтонец отреагировал на щелчок взведенного курка и, подчиняясь интуиции, метнулся с тропы вниз по склону.

Грохнул выстрел, и картечь лишь подняла красноватую пыль от утоптанного суглинка.

Браконьер, не успев приноровиться к ружью, промазал.

Раскатистое эхо разнесло по всей округе, что началась охота на тевтонского гулона.