Поправка-22 - Джозеф Хеллер

— Хотелось бы мне знать, кто из нас тут псих, — раздумчиво проговорил Йоссариан. — Ну а эти-то — зачем им, по-вашему, смотреть, как умирает их сын?

— Понятия не имею, — признался врач. — Все родственники этого хотят, и я никогда не понимал — зачем. А вам и понимать не к чему. От вас ведь просто требуется поумирать при них несколько минут, и дело с концом. Разве это трудно?

— Ладно, — сдался Йоссариан. — Если всего на несколько минут и вы обещаете стоять за дверью, то я согласен. — Он уже начал входить в роль. — А почему бы вам как следует меня не забинтовать для пущего эффекта? — спросил он.

— Прекрасная мысль, — одобрил врач.

Йоссариана укутали в бинты. Бригада санитаров укрепила на окнах жалюзи, и, когда их приспустили, в изоляторе воцарился тоскливый полумрак. Йоссариану вспомнилось, что не помешали бы цветы, и отряженный доктором санитар принес откуда-то два полуувядших букетика, которые затопили сумрачный изолятор пряным ароматом умирания. Йоссариан улегся на койку, и посетителям разрешили войти.

Они вошли на цыпочках, со смиренным и виноватым видом незваных гостей — сначала удрученные старики, а вслед за ними молодой и здоровенный, но хмурый матрос. Родители двигались бок о бок, с напряженными и парадными лицами, напоминая оживший семейный дагерротип, — гордые, маленькие, поблекшие, словно бы отлитые из тусклого металла и облаченные в почерневшие от времени одежды. Мать скорбно поджала тонкие губы, удлиненно-овальное лицо у нее было цветом в жженую умбру, а черные, гладко зачесанные назад и разделенные прямым пробором жесткие волосы — никаких парикмахерских ухищрений она явно не признавала — казались присыпанными золой из-за седины. Отец держался подчеркнуто прямо, и старомодный двубортный пиджак с подложенными плечами был ему узковат. Вокруг привычно прищуренных, обожженных солнцем глаз змеились у него мелкие морщинки, а большие пушистые усы на иссеченном крупными морщинами лице серебрились густой сединой. Маленький, но крепкий и кряжистый, он выглядел трагически скованным, когда одеревенело замер посреди изолятора с прижатой к лацканам пиджака черной фетровой шляпой в натруженных, старчески смуглых руках. Нужда и тяжкий труд наложили на обоих стариков свою уродливую печать. А молодой матрос приготовился к бою. Его белая бескозырка была залихватски сдвинута на ухо, он сжимал кулаки и злобно, затравленно озирался.

Все трое, войдя в комнату, на мгновение приостановились, а потом нерешительно и медленно, плечом к плечу и даже как бы в ногу, начали подступать похоронной шеренгой к койке. Приблизившись к ней вплотную, они молча уставились сверху вниз на Йоссариана. Настала надрывная, непереносимая тишина. Она мучительно длилась, и, чтобы хоть чем-нибудь ее нарушить, Йоссариан сдавленно кашлянул.

— Он жутко выглядит, — проговорил наконец старик.

— Ему худо, отец.

Старушка опустилась возле койки на стул и, будто от физической боли, стиснула на коленях заскорузлые, с венозными узлами пальцы.

— Джузеппе, — сказала она.

— Меня зовут Йоссариан, — сказал Йоссариан.

— Его зовут Йоссариан, мать. Ты узнаешь меня, Йоссариан? Я твой брат Джон. Ты ведь помнишь меня, Йоссариан?

— Конечно, помню, — сказал Йоссариан. — Ты мой брат Джон.

— Он узнал меня, отец! Он помнит, кто я такой. А это отец, Йоссариан. Поздоровайся с отцом.

— Здравствуй, отец, — сказал Йоссариан.

— Здравствуй, Джузеппе, — откликнулся отец.

— Его зовут Йоссариан, отец.

— Он жутко выглядит, — сказал отец. — На него страшно смотреть.

— Ему очень худо, отец. Доктор говорит, что он умирает.

— Мало ли кто чего говорит. Я сроду им, жуликам, не верил.

— Джузеппе! — в невыразимой муке сказала мать.

— Его зовут Йоссариан, мать. Она последнее время неважно соображает, что к чему. Ну а как тебя тут лечат, малыш? Взаправду хорошо?

— Взаправду хорошо, — эхом откликнулся Йоссариан.

— Вот и хорошо. Ты им не давай себя ущемлять. Ты здесь не хуже любого другого, даром что итальянец. У тебя тоже есть права.

Йоссариан сморгнул и закрыл глаза, чтобы не смотреть на своего брата Джона. Ему было нехорошо.

— Нет, вы посмотрите, как он жутко выглядит! — сказал отец.

— Джузеппе, — сказала мать.

— Его зовут Йоссариан, мать, — указал ей матрос. — Неужели трудно запомнить?

— Да мне все равно, — указал матросу Йоссариан. — Пусть называет меня Джузеппе.

— Джузеппе, — сказала она ему.

— Не унывай, Йоссариан, — сказал брат. — Все будет хорошо.

— Не унывай, мать, — сказал Йоссариан. — Все будет хорошо.

— А священник у тебя был? — осведомился брат.

— Был, — соврал Йоссариан, снова закрывая глаза.

— Это хорошо, — решил брат. — Пока ты получаешь все, что положено, жизнь катится как надо. А нам вот надо было аж из Нью-Йорка к тебе прикатить. Мы боялись, что не успеем.

— Чего не успеете?

— Увидеть тебя, пока ты не умер.

— А зачем вам это понадобилось?

— Чтоб ты не умер, пока нас нет.

— А зачем вам это понадобилось?

— У него начинается бред, — сказал брат. — Он повторяет одно и то же.

— Чудно это все, — сказал отец. — Я всегда называл его Джузеппе, а теперь он, оказывается, Йоссариан. Очень это все чудно.

— Подбодри его, мать, — предложил матери брат. — Скажи ему доброе слово.

— Джузеппе, — сказала мать.

— Это не Джузеппе, мать. Это Йоссариан. Мы же двадцать раз тебе говорили.

— А зачем вам это понадобилось? — опустив голову, печально сказала она. — Он ведь все равно умрет.

Из ее заплаканных глаз хлынули слезы, а руки, словно неподвижные темные мотыльки, застыли на коленях, хотя сама она, не вставая со стула, принялась горестно раскачиваться взад и вперед: Йоссариан боялся, что она начнет громко рыдать. Брат с отцом беззвучно заплакали. Йоссариан вдруг вспомнил, почему они плачут, и тоже расплакался. Врач, которого он раньше никогда не видел, вошел в палату и вежливо сказал посетителям, что пора уходить. Отец приосанился для последнего прощания.

— Джузеппе, — начал он.

— Йоссариан, — поправил его брат.

— Йоссариан, — сказал отец.

— Джузеппе, — поправил его Йоссариан.

— Скоро ты умрешь, — проговорил отец.

Йоссариан опять расплакался. Незнакомый врач пакостно посмотрел на него, и он взял себя в руки.

— Когда ты окажешься там, — с мрачной торжественностью и низко опустив голову сказал отец, — то передай, пожалуйста, кой-чего от меня. Передай, что неправильно людям умирать, когда они молодые. Неправильно, да и все тут. Передай, что если уж им обязательно нужно умирать, то пусть умирают, когда состарятся. Только передай прямо Самому. Сам-то этого, видать, не знает, потому что он милосердный, а все идет, как оно сейчас идет, уже давно, очень давно.