Я умею прыгать через лужи - Алан Маршалл

Мать так и не узнала, что я поранил ногу. Ознобышами я всегда занимался сам; она только приносила мне миску с горячей водой, чистую повязку и вату для прокладки между пальцами. Иногда я боялся, что все-таки придется ей рассказать, потому что порезы никак не заживали на холодной коже, но потом потеплело, и они исчезли.

Я продолжал ездить на Лучике к водоему, но больше не пускал его галопом до тех пор, пока он не сворачивал на большую дорогу к школе, оставив поворот на тропку с колючей изгородью позади.

Я часто пробовал скакать, держась за луку седла только одной рукой, но из-за искривления позвоночника спину клонило влево, и чтобы сидеть прямо, нужно было держаться двумя руками.

Однажды, когда Лучик шел спокойным шагом, я начал сжимать седло в разных местах в поисках более устойчивой опоры. Из-за крена влево я всегда мог достать левой рукой ниже, чем правой, и при этом не напрягаться. Я немного сдвинулся в седле вправо и сунул левую руку под крыло седла, прямо под своей ногой – тут я мог ухватиться за подпругу, где она пересекает седло и уходит под крыло. Потянув за ремень, я мог сопротивляться наклону влево, а упираясь в прокладку седла – наклону вправо.

Я впервые почувствовал себя в полной безопасности. Я сжал поводья правой рукой, ухватился за подпругу и пустил Лучика галопом. При его размеренном шаге я никогда не отрывался от седла. Я сидел расслабленно и спокойно, приподнимаясь и опускаясь вместе с движением пони, испытывая неведомое доселе ощущение безопасности и уверенности.

Теперь я мог управлять им. Движением руки я мог заставить его повернуть направо или налево, а когда он поворачивался, я мог наклониться вместе с ним и снова откинуться назад, когда он шел ровно. Держась за подпругу, я был как бы привязан к седлу и в то же время мог менять позу, в зависимости от обстоятельств.

Я проскакал некоторое время легким галопом, а затем, повинуясь какому-то импульсу, стал подгонять Лучика криками. Я почувствовал, как напряглось его тело при переходе из кентера в быстрый галоп. Волнообразное покачивание уступило место ровному бегу, частая дробь цокающих копыт зазвучала в моих ушах, как музыка.

Это ощущение было слишком прекрасным, чтобы повторить его, чтобы растратить его в один день. Я возвратился в школу шагом, напевая песенку. Я не стал ждать, пока придет Боб и снимет меня с пони; я сам соскользнул с седла, упал на землю и пополз к костылям, стоявшим у стены, а потом поднялся, отвел Лучика в загон. Расседлав его, я простоял остаток перемены, до звонка, у забора, просто наблюдая за пони.

В тот день я никак не мог сосредоточиться на уроках. Я все думал об отце и о том, как он обрадуется, когда я докажу ему, что могу ездить верхом. Я хотел прискакать на Лучике на следующий день и все показать ему, но я знал, что он начнет расспрашивать меня, и считал, что не смогу честно заявить, что умею ездить верхом, до тех пор пока не научусь забираться в седло и спешиваться без посторонней помощи.

Спешиваться я научусь скоро, рассуждал я. Если бы я мог слезть недалеко от костылей, то смог бы держаться за седло одной рукой, а другой взять их и сунуть себе под мышки. Но залезать – это совсем другое. Для того чтобы оторваться от земли с одной ступней в стремени, требовались сильные ноги. Придется мне изобрести другой способ.

Дома я порой клал одну руку на верхнюю часть ворот, а другую на перекладину костыля и медленно приподнимался, пока не оказывался высоко над воротами. Я часто прибегал к этому способу и решил испробовать его не с воротами, а с Лучиком. Если пони будет стоять смирно, у меня все получится.