Призрак былой любви - Джудит Леннокс

Его мучил страх, что в один прекрасный день они с Тильдой вдруг станут чужими. Он видел, что люди тянутся к ней, что она постоянно в центре внимания, и боялся, что однажды для него рядом с ней не найдется места. Он знал, как легко события разделяют близких людей, разводят их в разные стороны, разъедают все, что их связывало. Его отец работал круглые сутки, и Макс помнил, как мать от одиночества постепенно погружалась в пучину безудержного веселья, заставлявшего ее искать общения вне дома. После двух последних гнетущих дней в голову лезли только безрадостные мысли, и он вдруг задался вопросом: стала бы Тильда заниматься общественной работой, если бы была замужем за Дарой Канаваном? Дару Макс представлял этаким ирландским Реттом Батлером.[37]Внешне симпатичным, обаятельным, но абсолютно беспринципным.

Макс осознал, что жалеет себя — а это последнее дело! — поэтому он, решив занять себя чтением газеты, с тарелкой и бокалом прошел в гостиную. В комнате всюду валялись детские игрушки, и, чтобы поставить тарелку на стол, ему пришлось сдвинуть ворох рисунков Джошуа. Представления Джоша об искусстве сводились к тому, чтобы закрашивать лист бумаги красной краской (всегда красной), нанесенной толстой кистью, которую Тильда делала для него из свернутой газетной бумаги. Рисунки Мелиссы были совсем другими. Макс питал надежды в отношении дочери: в три с половиной года она рисовала человечков с конечностями и чертами, которые порой были даже узнаваемы.

Он доел свой ужин и глянул на рисунок дочери. Мелисса нарисовала Макса в плаще и шляпе, а Тильду — в голубом платье, которое он купил ей на день рождения. Джошуа, как и на всех рисунках Мелиссы, был несоразмерно маленьким, словно она таким образом старалась принизить его значимость. Макс отложил рисунок. Потом поднялся наверх и какое-то время смотрел на спящую Тильду, не желая признаться себе в том, что он безумно любит жену и порой очень боится, что она любит его меньше.

В 1939 году из Германии в Англию стали вывозить совсем маленьких детей. В Харидж начали прибывать двух-трехлетние малыши, за которыми во время долгого путешествия присматривали их старшие братья и сестры; а иногда отчаявшиеся матери просто совали своих детей в окна вагонов в руки незнакомых подростков. У Тильды сердце разрывалось при виде тех малышей, плакавших всю дорогу до Англии, куда они добирались из Германии через Голландию и затем по Северному морю на руках чужих «нянек»-отроков.

Паромы с детьми причаливали в Харидж почти каждый день. В отделениях организации царил хаос: хронически не хватало персонала, специалистов, денег и подходящих приемных родителей. Средства на содержание детей приходилось добывать из частных источников; правительство финансовую помощь не предоставляло, считая, что оно сделало достаточно, облегчив процедуру въезда в страну. Бывало, что приемные семьи, на первый взгляд соответствовавшие всем необходимым требованиям, на деле оказывались далеки от идеала. Например, выяснялось, что двенадцатилетнюю девочку-беженку использовали в качестве прислуги, выполнявшей по дому всю тяжелую работу, а мальчик, переживший кошмар в Германии, подвергался побоям за то, что мочился в постель. Все лето Тильду не покидало ощущение, что она тщетно пытается налепить пластырь на рану, которая постоянно грозит снова открыться. Ночью ей снились эти несчастные дети: девочка, избежавшая гонений в Германии лишь для того, чтобы терпеть более изощренные издевательства в Англии; младенец, прибывший в Харидж на руках чужого ребенка, — в верхней из шести пеленок, что мать положила ему на смену, были спрятаны купюра в десять марок и письмо с его данными.

Однажды, вернувшись домой поздно вечером, Тильда застала Макса на кухне.

— Прости, дорогой… в последний момент возникла проблема, которую пришлось срочно решать.

— Я отдал билеты Шарлотте, — сказал он, стоя к ней спиной.

Тильда беззвучно охнула, закрыв рот рукой. Они собирались идти на концерт.

— О, Макс…

Она боялась, что он побьет посуду — с такой силой он швырял ее в горячую мыльную воду.

— Макс, прости меня…

— Хоть бы позвонила, — сквозь зубы процедил он. — Позвонить-то можно.

— Забыла, — несчастным голосом ответила она. День выдался безумно тяжелым, и она даже не вспомнила, что сегодня они идут на концерт, хотя этого концерта она с нетерпением ждала всю неделю.

— Ты не удосужилась записать это в ежедневнике? Среди прочих твоих дел — заседаний комитетов, мероприятий по сбору средств — не нашлось места для записи «встреча с мужем»?

Его сарказм глубоко ранил ее. Она попыталась объяснить:

— Я записала, но забыла заглянуть в ежедневник. Не было времени. Макс… ты так разобьешь кувшин…

Он с грохотом поставил кувшин на сушку.

— Тильда, а мне как быть? Еще раз записаться к тебе на прием, чтобы мы наконец-то смогли провести вечер вместе?

В кухне повисла тишина. «Я каким-то образом вписываюсь в твои планы, Тильда?» — зазвучал в ее сознании далекий голос Дары.

— Макс… — прошептала она, — наконец-то я делаю хоть что-то полезное… самую малость, просто пальцами затыкаю брешь в прорвавшейся плотине… но, Макс… если б ты видел этих детей!

Он вытер руки и зажег сигарету.

— А твои собственные дети… Мелисса, Джош, Рози… что для тебя важнее?

— Ты несправедлив, Макс, — медленно произнесла она. Глаза обожгли слезы. — Для меня нет ничего важнее наших детей.

— Но тебе этого мало.

В смятении она смотрела на мужа. Она любила свою семью, безумно, словами не выразить, жизнь готова была отдать за любого из своих близких. И все же…

— Нас тебе мало, — повторил Макс. Голос у него был усталый. — Я прав, Тильда?

Она отвела взгляд в сторону. Сидя дома, она скучала, чувствовала себя пленницей в четырех стенах. А когда начала работать в движении, у нее словно крылья выросли, будто она нашла недостающий фрагмент картины. Что-то в ней не так, уныло думала Тильда. Бродячее неустроенное детство не подготовило ее к нормальной семейной жизни.

— Мне предложили новое назначение, — неожиданно сказал Макс. — Я думал отказаться, поскольку это связано с поездкой за границу и мне пришлось бы оставить вас, но… — Он пожал плечами.

«Раз мы и так почти не видимся…» Незаконченная фраза повисла в воздухе. Тильда села за кухонный стол. Отвернувшись от мужа, прижала к губам костяшки пальцев. Вся ее жизнь, думала она, — это череда предательств. Отец ее не признал, мать умерла, возлюбленный женился на другой. Теперь вот Макс.

— Ты хочешь уехать… из-за меня?

Он в отчаянии всплеснул руками.

— Я хочу уехать потому, что больше не в силах клепать сомнительные статейки о том, что Гитлер пойдет на попятную из-за того, что Британия и Франция вступили в союз с Польшей. А если я в какой-нибудь из статей хотя бы намекну, что война уже стучится в дверь, в редакцию начнут приходить уведомления «Д»,[38]едва на бумаге высохнет краска. Я хочу уехать потому… — Он внезапно умолк, качая головой. Потом добавил: — В общем, я выразил свое недовольство, и мне наконец-то предложили поработать иностранным корреспондентом. У меня появится относительная свобода, но при этом мне придется жить за рубежом.