Мама мыла раму - Татьяна Булатова

В парикмахерской было пусто: с окончанием выпускных клиентура изрядно поредела. Катька стояла одна под перекрестным огнем профессиональных взглядов трех мастеров.

– Ну-у-у… – грозно протянула одна и подбоченилась. – Глядеть будем или в кресло сядем?

Девочка робко вошла в святилище – лабораторию женской красоты – и прошла к креслу, стоящему у окна. Парикмахерша надменно посмотрела на коллег и достала из огромного кармана на фартуке металлическую расческу.

– Тебя как, девочка? Концы подровнять?

– Каре, – пискнула Катька и с надеждой посмотрела на фею в грязном халате.

– А мама разрешила? – строго уточнила мастер.

Девочка сглотнула комок и кивнула головой. Начало было положено. Процесс начался.

Как оказалось, волшебное каре сооружалось на голове всего десятью движениями ножниц. Катька округлившимися глазами смотрела на себя в зеркало и не находила никакого соответствия между фотопортретом и собственным отражением.

В завершение парикмахерша поинтересовалась:

– Укладку будем делать?

Катька с готовностью кивнула и закрыла глаза от надвигавшегося на нее ужаса.

– Все! – объявила фея и вытерла расческу о фартук.

– Все, – открыв глаза, огорчилась девочка и, не веря своим глазам, медленно слезла с кресла.

– Нравится? – поинтересовалась парикмахерша и, не дождавшись ответа, зевнула.

– Спасибо, – выдавила из себя Катька и вышла на улицу.

Это был позор. И этот позор бросался в глаза каждому жителю района, начиная от бродячей собаки и заканчивая дворником. Разочарованная Катерина кляла себя на чем свет стоит и лилипутским шагом двигалась к дому. Так осужденный на казнь медленно идет к эшафоту. «Хоть бы никого не встретить! Хоть бы никого не встретить!» – молилась про себя девочка и аккуратно поправляла висевшие вдоль лица неровные пряди. Не тут-то было: навстречу Катьке строем двигались соседи. И девочке казалось, что делали они это с одной-единственной целью – ткнуть пальцем и посмеяться над возникшим на ее голове недоразумением.

Но соседи не замечали случившегося и, ответив на приветствие, проходили мимо и даже не оборачивались. И только тетя Шура, крепко державшая за руку свою уставшую от надзора дочь, остановилась около Катьки на секунду, смерила ее взглядом и ехидно спросила:

– Это чего это у тебя на голове?

– Каре, – объяснила девочка, съежившись под критическим Ирискиным взглядом.

– А мама знает? – продолжила свой допрос Главная Соседка семьи Самохваловых.

– Сейчас узнает, – призналась Катерина и продолжила тернистый путь навстречу прокуратору в атласном халате, а может, и до сих пор в ночной сорочке.

Антонина Ивановна, открыв дверь, ахнула и не удержалась, чтобы не спросить:

– Это кто ж тебя так? Пашкова, что ли?

– Нет, – помотала головой Катька.

– Женька? – искала виновников Самохвалова.

Девочка снова отрицательно покачала головой.

– Сама? – использовала последний шанс Антонина в надежде хотя бы кого-нибудь призвать к ответу.

– Парикмахерская, – честно сообщила Катерина.

– Парикма-а-ахерская? – не поверила Самохвалова и задохнулась от возмущения. – Стой, где стоишь! Пойдем сейчас в твою парикмахерскую! – бушевала женщина. – Я им покажу, как детей портить! Мастера-а-а-а! Урода сделали! Был ребенок – стал урод. Чего встала как вкопанная. Выходи давай!

– Я не пойду, – отказалась Катька и попыталась обогнуть мать.

– Я тебе дам «не пойду»! Пойдешь как миленькая. А не пойдешь – силой поволоку. Мало без разрешения, так еще и изуродовали. Ты вообще себя видела, на кого ты похожа?

Девочка кивнула головой и снова повторила попытку.

– Стоять! – заорала Антонина и схватила дочь за руку. – Поговори мне еще!

Катька вырвала руку и уселась на пол прямо в прихожей. Самохвалова побледнела от ярости и, рванув дверь, вылетела на лестничную клетку.

Было слышно, как она топала по лестнице, возмущенно приговаривая:

– Я вам покажу! Я вам покажу, как дитя поганить! Я на вас управу найду! Мастера-а-а-а!

Когда входная дверь в подъезде хлопнула, Катька резво вскочила на ноги и подбежала к зеркалу, чтобы рассмотреть повнимательнее свой новый образ. Она развернула зеркальные створки трельяжа так, чтобы отражаться во всех немыслимых ракурсах, и замерла.

Неудачный, надо сказать, образ получился: неровный контур стрижки, не каре, а какая-то скобочка над худой шеей.

Катька минуту постояла, изучая то, что на портрете называлось красивым словом «каре», а потом закрыла трельяжные створки так, что возник темный полированный прямоугольник с глубокой трещиной посередине, сквозь которую поблескивала зеркальная поверхность.

«Вот горе так горе», – призналась себе девочка и от досады заревела. Теперь и юбка не нужна. Кто такого урода полюбит? Ответ напрашивался сам собой. Конечно, никто. А уж тем более он…

К приходу матери Катька успокоилась, точнее – иссушила весь запас влаги в своем небольшом организме.

Антонина Ивановна явилась хмурая, в красных пятнах и вся какая-то растрепанная. О результатах своего похода рассказывать не торопилась. Видимо, не было их, результатов.

Обнаружив зареванную дочь, Самохвалова уселась на тахту рядом и бесстрастно сказала:

– Ну и что теперь? Обкорналась?

Катька зашмыгала.

– Я ж тебе предлагала! Я б сама, зато аккуратно, по плечи. А теперь вот что? Красавицей стала? Нет уж, Катерина, никакая стрижка тебя не спасет. Не встретишь хорошего человека, хоть трусы на голову надевай, все без толку.

Катька уткнулась в колени, спрятав лицо от матери. Антонина Ивановна этот нюанс в поведении дочери решила не учитывать и потребовала:

– Посмотри на меня!

Девочка нехотя подняла голову.

– Ты зачем это сделала?

Катька, не отрываясь, молча смотрела на мать.

– Из-за него?

Девочка прищурилась.

– Да не приедет он! – застонала Антонина. – Не приедет. Не жди!

– Ка-а-к? – выдавила из себя Катька.

– А вот так! Не будет он в Связь поступать. В погранучилище решили, чтоб в Москве, от дома недалеко, и эта… – Самохвалова прищурилась и продолжила с удивительной жестокостью: – И эта его дура чтоб рядом. Дочка профессорская. А ты ждешь! Себя вот испоганила. И ради кого? Засранца этого. Приеду, не приеду… И Лиза главное! Ты ж скажи, скажи по-человечески: не приедем, Тоня. А то до последнего дня дотянули – и пожалуйста. Моя хата с краю – ничего не знаю… Не плачь! Не плачь, я кому сказала! Из-за них еще плакать. Я вот понимаю Петя, здесь плачь на здоровье. Я помру – хоть вся обревись. А из-за этого твоего Андрея?! Из-за дерьма этого?