Аня и Дом Мечты - Люси Мод Монтгомери

Мисс Корнелия ошиблась. На утро после выборов капитан Джим заглянул в маленький домик, чтобы сообщить только что поступившую новость. Так живуч микроб партийных пристрастий даже в душах мирных стариков, что щеки капитана Джима пылали, а глаза сверкали огнем давних дней.

— Мистрис Блайт, либералы выиграли — подавляющим большинством! После восемнадцати лет бездарного правления Тори наша измученная страна обретет наконец надежду.

— Я никогда не слышала таких пламенных речей из ваших уст, капитан Джим, и даже не подозревала, что в вас так много политического яда, — засмеялась Аня, не особенно взволнованная этими известиями. В то утро маленький Джем сказал: «Вау-га». Что были правители и державы, расцвет и упадок империй, поражение либералов или Тори в сравнении с этим чудесным событием?

— Да, это долго накапливалось, — улыбнулся в ответ капитан Джим. — Я считал себя довольно умеренным сторонником моей партии, но когда пришло известие, что мы у власти, я понял, до чего ярый я либерал.

— Как вам известно, мы с доктором консерваторы.

— Да. Это единственный недостаток, какой я вижу в вас двоих, мистрис Блайт. Корнелия тоже сторонница Тори. Я заглянул к ней по пути из деревни, чтобы сообщить новость.

— Вы не знали, что рискуете жизнью?

— Знал, но не мог противиться искушению.

— Как она приняла это известие?

— Сравнительно спокойно, мистрис Блайт, сравнительно спокойно. Говорит мне: «Что ж, Провидение посылает периоды унижения стране точно так же, как отдельным личностям. Вы, либералы, холодали и голодали много лет. Поспешите согреться и наесться, так как вам недолго быть у власти». — «Ну, полно, Корнелия, — говорю, — может быть, Провидение считает, что Канада нуждается в продолжительном периоде унижения». А, Сюзан! Вы слышали новость? Либералы пришли к власти.

Сюзан только что вошла из кухни, сопровождаемая запахом восхитительных кушаний, который, казалось, всегда распространяла вокруг себя.

— Вот как? Я что-то не замечала, чтобы тесто у меня поднималось лучше, когда либералы были у власти, чем когда не были. А если какая-нибудь партия, миссис докторша, дорогая, устроит нам хороший дождик еще до конца этой недели и тем спасет наш огород от гибели, это партия, за которую Сюзан готова голосовать. А пока не выйдете ли вы со мной на минутку в кухню. Я хочу знать ваше мнение о мясе, которое у нас сегодня к обеду. Боюсь, оно жесткое как подметка, и, на мой взгляд, нам следовало бы сменить не только наше правительство, но и нашего мясника.

Спустя неделю после выборов Аня отправилась под вечер на мыс — узнать, нельзя ли получить свежей рыбы у капитана Джима. Впервые ей пришлось расстаться — пусть ненадолго — с маленьким Джимом. Это была настоящая трагедия. Что, если он заплачет? Что, если Сюзан не будет знать, что именно нужно ему? Но Сюзан была спокойна и невозмутима.

— У меня столько же опыта в обращении с ним, сколько у вас, миссис докторша, дорогая, разве нет?

— Да, с ним, но не с другими младенцами. А я приглядывала за тремя парами близнецов, когда сама была еще совсем ребенком. Когда они плакали, я совершенно хладнокровно совала им в рот мятный леденец или ложку касторки. Довольно любопытно вспоминать теперь, как легко относилась я ко всем тем младенцам и их горестям.

— Ну, если маленький Джим заплачет, я просто шлепну грелку ему на животик, — решительно заявила Сюзан.

— Только не слишком горячую, — предостерегла встревоженная Аня. Ах, умно ли она поступает, что уходит?

— Не волнуйтесь, миссис докторша, дорогая. Сюзан не та женщина, что может обжечь младенца. Да он вовсе и не собирается плакать!

В конце концов Аня все же оторвалась от своего сокровища и с удовольствием прогулялась по полям, исчерченным длинными вечерними тенями. Капитана Джима в гостиной маяка не было, однако там сидел другой мужчина — красивый, среднего возраста, с волевым, чисто выбритым подбородком. Аня не знала его, и тем не менее, когда она села, он обратился к ней со всей непринужденностью старого знакомого. В том, что он говорил и как говорил, не было ничего неуместного, но Аню возмутила такая дерзкая самонадеянность совершенно незнакомого человека. Она отвечала ему ледяным тоном и говорила так мало, как только дозволяли приличия. Ничуть не обескураженный, ее собеседник продолжал говорить еще несколько минут, затем извинился и ушел. Аня могла бы поклясться, что в его глазах был насмешливый огонек, и это обеспокоило ее. Кем могла быть эта личность? Что-то в его облике показалось ей смутно знакомым, но она не сомневалась в том, что никогда прежде не видела этого мужчину.

— Капитан Джим, кто это только что вышел отсюда? — спросила она, когда в гостиной появился хозяин.

— Маршалл Эллиот.

— Маршалл Эллиот! — воскликнула Аня в смущении и ужасе. — Ох, капитан Джим… не может быть… да-да, это был его голос! Капитан Джим, я не узнала его… и отвечала ему с почти оскорбительной холодностью! Но почему он не сказал мне, кто он? Он должен был понять, что я не узнала его.

— Разумеется, он не сказал ни слова об этом — хотел сыграть с вами шутку! Не тревожьтесь, что были нелюбезны с ним, — он найдет это забавным. Да, Маршалл сбрил наконец бороду и подстригся — ведь теперь его партия у власти. Я и сам не узнал его сначала, когда увидел. Вечером после выборов он сидел в магазине Картера Флэгга в Глене. Там было полно народу — все ждали новостей. Около полуночи раздался телефонный звонок — либералы у власти. Маршалл тут же встал и вышел. Он не хлопал в ладоши, не кричал — он предоставил другим заниматься этим, и они ликовали так, что чуть не снесли своими «ура» крышу с магазина Картера. Ну а все Тори, разумеется, сидели в магазине Раймонда Рассела. Там особого ликования не было… Маршалл вышел на улицу и направился прямо к боковой двери парикмахерской Огастеса Палмера. Огастес спал, но Маршалл колотил в дверь, пока тот не встал и не спустился, чтобы выяснить, из-за чего такой грохот. «Иди в свою парикмахерскую, Гэс, и потрудись на славу — сказал Маршалл. — Либералы у власти, и до восхода солнца ты побреешь одного доброго либерала». Гэс взбесился отчасти из-за того, что его подняли с постели, но больше потому, что он Тори. Он заявил, что не собирается никого брить среди ночи. «Ты сделаешь то, что я хочу, сынок, — сказал Маршалл, — а не то я просто положу тебя к себе на колени и отшлепаю так, как твоя мать, очевидно, делала это недостаточно часто». И он осуществил бы свою угрозу — Гэс знал это; ведь Маршалл силен как бык, а Гэс — совсем маленький человечек. Так что ему пришлось уступить. «Ладно, — сказал он, — я побрею и подстригу тебя, но если, пока я делаю это, ты скажешь мне хоть слово о победе либералов, я перережу тебе горло вот этой самой бритвой». Кто бы мог подумать, что кроткий маленький Гэс может быть так кровожаден! Вот до чего доводит человека политика! Маршалл помалкивал, а избавившись от волос и бороды, ушел домой. Его старая экономка услышала, что он поднимается по лестнице, и выглянула из двери спальни — посмотреть, он это или батрак, и, когда увидела в передней чужого мужчину со свечой в руке, завопила истошным голосом и упала в обморок. Им пришлось посылать за доктором, чтобы он помог привести ее в чувство, и прошло несколько дней, прежде чем она смогла смотреть на Маршалла без дрожи.