Сын - Филипп Майер

– Каждый божий день ты делаешь вид, что работаешь для семьи, а на самом деле просто пускаешь на ветер семейные деньги.

– Это мои деньги, – рявкнул он. – А не твои! Ты вообще не имеешь права голоса, ты еще ребенок.

– Это деньги Полковника. Ты не заработал ни цента.

– Замолчи.

– Мы не ужинали вместе две недели. Почему? Потому что ты забавлялся со своими лошадками. А до этого – еще почти шесть недель. И единственное, что оплачивает твои игрушки, – нефть.

Она думала, что отец ее ударит, но вместо этого он неожиданно спокойно произнес:

– Нефть оплачивает мелиорацию земель, дорогая. Чтобы нам не приходилось спать в грязи во время перегона скота, чтобы мы могли спокойно ночевать дома. И еще, конечно, аэроплан, потому что мы не можем больше осматривать пастбища, просто объезжая их верхом.

– Так, может, просто прекратить перегонять скот вообще? – предложила она. – И сэкономить кучу денег.

И вот тут он поднялся. Расправил плечи, шагнул к ней, но дальше ничего не произошло. Отец развернулся и вышел. Она слышала размеренные шаги, как будто он напоминал себе, что идет по своему собственному дому – по коридору, через гостиную, в холл и далее через парадный вход, хлопнув дверью.

– Это было очень глупо, – заметила бабушка.

Джинни пожала плечами – может, она и вправду разрушила бабушкин мир? – но потом поняла, что ее слова ничего не значили. Днем раньше, часом раньше, с отцом или с кем-либо еще подобный разговор был просто немыслим.

– Я и не догадывалась, что ты его боишься, – сказала Джинни. – Это потому, что Полковник ничего тебе не оставил?

– Тебе не следует оставаться здесь, Джинни, – ушла от ответа бабушка. – Особенно после случившегося.

Джинни была бы рада никогда впредь не разговаривать с бабушкой, да и вообще ни с кем из членов семьи.

– Отец не позволит тебе управлять ранчо.

– Это больше никакое не ранчо. Мы живем на доходы от полезных ископаемых и в долг.

– Финеас даже написал тебе текст речи? Если ты думаешь, что женщине есть место в сегодняшней картине мира, ты заблуждаешься. – Она поморщилась. – Более чем по одному пункту.

– Это мы еще посмотрим. – Джинни все думала об отце, как он похудел; припомнила, что по ночам он плохо спит.

Бабушка отложила нож с вилкой, аккуратно разгладила скатерть, сделала глоток из бокала.

– Я всегда знала, что ты считаешь меня занудой, – произнесла она. – Ты уверена, что в этом моя сущность, таков мой характер. Или, скорее всего, ты вообще никогда об этом всерьез не задумывалась. Но когда я принимала решение переехать сюда, я выбирала между правом голоса и возможностью понравиться. Теперь ты стоишь перед таким же выбором. Либо тебя будут любить и не уважать, либо уважать, но никогда не полюбят.

– Времена меняются.

– Ничего не меняется. Когда война закончится, мужчины вернутся, а с ними все вернется на круги своя.

– Ну это мы посмотрим, – повторила она.

– Здесь, – бабушка взмахнула рукой, словно отбрасывая прочь не только Джинни, но вообще все: этот дом, землю, доброе имя, – здесь, во всех четырех округах, не найдется семьи богаче моей, но они все еще кривят лицо, когда я прихожу на выборы.

В комнате повисла тишина. Джинни вдруг осознала, что долгие годы мечтала именно об этом – чтобы бабушка относилась к ней как к другу, но сейчас это было уже ни к чему. Надо бы радоваться и гордиться, а ей лишь неловко. Неловко, что бабушку застращал ее собственный сын, неловко, что она жалуется на собственный пол; сочувствие странным образом обратилось в злость – бабушка должна занимать видное положение в обществе, принимать участие в решении важнейших проблем, потому что если не она, то кто же? Это слабость, вся семья – слабаки; она ощутила, как страхи и уважение, копившиеся годами, в одночасье вспыхнули и пропали. Джинни решительно выпрямилась, оправила платье. Да, она будет одинока всю свою жизнь, но сейчас ее вполне устраивала такая судьба.

– В этих краях ты не найдешь мужа, который понимает, что на дворе середина двадцатого века. Ты отдаешь себе в этом отчет?

– Ты хочешь сказать, меня ждет твоя судьба?

– Совершенно верно. Выйдешь замуж за человека, похожего на твоего отца или на братьев. За того, кто предпочитает жить здесь, и станешь просто его бокогрейкой.

– Этого никогда не будет.

– У тебя нет выбора, Джинни.