Третий прыжок кенгуру (сборник) - Вл. Николаев

Позднее я узнал, что произошло на стадионе после того, как я выключил телевизор.

Аким Востроносов, получив рукопись, небрежно свернул ее в трубку, сунул в карман пиджака и тут же пригласил всех членов жюри отпраздновать победу. Под всеобщие ликующие возгласы он неторопливо дошел до машины, стоявшей у кромки зеленого поля, сел в нее и укатил. Члены жюри тут же поспешили за ним, сопровождаемые, как и счастливый триумфатор, оглушительными аплодисментами многотысячных трибун.

На помосте остался один Никодим Сергеевич Кузин. На глазах всего честного народа ученый в изнеможении опустился на помост и сидел в растерянности до тех пор, пока служители не прибежали убирать деревянный настил, чтобы приготовить поле к игре. Один из служителей помог ученому подняться, усадил на стул, а потом, повременив минуту, участливо проговорил:

– Пора, гражданин хороший, и по домам. Мы игру задерживать не имеем права, за это с нас спросится. Строго спросится. Куда эту штуковину прикажете? – он кивнул на аппарат, подтвердивший гениальность Востроносова.

Никодим Сергеевич вялым жестом указал в направлении бетонного выхода.

– Там ваш транспорт?

Кузин кивнул.

– Давай, Семен, бери за другой угол, – обратился служитель к своему напарнику и добавил, напрягаясь: – Чижолая, едри ее в луковицу, штуковина.

– Дак ведь техника самого высокого разряда, – подтвердил Семен и заметил: – Вдвоем не утянем. А ну, помоги, ребята. Осторожно хватай ее, не покалечь.

Служители с напрягающимися красными затылками, демонстрируя трудовой энтузиазм, поволокли, как мы знаем, не такой уж и тяжелый аппарат Кузина с поля. Потом легкой пробежкой вернулись и расторопно принялись собирать стулья и щиты настила.

Никодим Сергеевич стоял некоторое время в растерянности, то ли не мог сообразить, что происходит, то ли не зная, что делать. Один из служителей подошел к нему и протянул только что подобранный листок, оказавшийся каким-то образом в щели между щитами.

– Вот, может, важная какая бумажка, – сказал служитель, поднявший листок, – спохватитесь потом…

Кузин машинально взял листок, сунул было его в карман, но рука наткнулась на лежавший там бутерброд, заботливо положенный женой. Она имела обыкновение делать это каждый раз, когда мужу предстояло какое-нибудь трудное дело и он в этом случае обычно забывал, увлекшись, вовремя перекусить. Никодим Сергеевич достал бутерброд, бессмысленно посмотрел на него, есть ему не хотелось, обернул его и опять сунул в карман.

Когда помост был убран, один из служителей взял под руки совершенно обессилевшего ученого и, обращаясь с ним как с больным, повел к выходу, приговаривая:

– Пойдемте, гражданин хороший, не расстраивайтесь, не переживайте, все помаленьку образуется, все окажется на своем месте, как тому и положено быть.

Но вряд ли Никодим Сергеевич слышал эти добрые увещевания, он не помнил, как покинул стадион и оказался дома. Вернувшись, сказал жене, чтобы его никто ни в коем случае не беспокоил, отключил телефон и заперся у себя в кабинете. Жизнь для ученого кибернетика Кузина прекратилась, время остановилось, он лежал на диване, тупо смотрел в стену и ругал себя самыми последними словами, мучительно переживая не столько собственное крушение, сколько то, что недостойным подозрением нанес страшную обиду истинному гению, как это совершенно бесспорно установлено теперь выверенной и отлаженной самым тщательным образом машиной. Он думал только об одном – об ужасной чудовищности того, что случилось на стадионе на глазах всего народа и чего никакими силами теперь не поправишь. Отныне даже на школьных уроках литературы твое имя будут произносить в ряду презренных имен тех, кто травил и губил гениев – Пушкина, Лермонтова, Толстого. Нет страшнее позора!

Кузин застонал от досады, закрыл глаза, он не хотел сейчас думать, чувствовать, жить. Но он продолжал чувствовать, жить, и думы сами собой рождались и жгли.

«Ах, да что там позор?! Если ты его заслужил, так имей мужество стерпеть. Поделом вору и мука. Но учти, есть кое-что и похуже. Самую страшную казнь над собой будешь всю оставшуюся жизнь вершить ты сам и по своей воле. Люди, возможно, и пожалеют тебя, даже простят, но ты никогда не простишь себе содеянного позора».

Примерно так рассуждал и примерно так казнил себя Никодим Сергеевич Кузин, лежа на диване в своем кабинете и глядя отсутствующим взглядом в стену. Он забывался коротким сном, мычал и корчился от невыносимых страданий совести.

Так продолжалось ровно сутки. Потом он, вконец измученный, принял две таблетки снотворного, заснул и проспал двадцать часов кряду. Спал как убитый, будто провалился в черную бездонную яму. Домашние начали беспокоиться, уж не произошло ли чего-нибудь страшного, потому что так долго слишком тихо было в кабинете ученого. Но тревожить не смели, помня его строгий наказ.

К счастью, ничего страшного не произошло. Сон подействовал на Никодима Сергеевича как самое целительное средство. Он пробудился бодрым и даже счастливым, потому что был полон энергии и желания работать. А это Кузин ценил превыше всего.

Проснувшись, Никодим Сергеевич в первые минуты даже и не вспомнил о том, что произошло на стадионе, все равно если бы там никогда и не был. Он лишь удивился тому, что спал почему-то в одежде, а не в мягкой пижаме, к которой так привык. И еще Кузин удивился тому, что весь письменный стол и бумаги на нем покрыты слоем серой пыли, – это значит, соображал он, что ни сегодня утром, ни вчера и даже, пожалуй, позавчера в его кабинете не убирали. Но еще больше удивился ученый тому, что его пиджак висит не в шкафу и не на плечике, как обычно, – для научного работника, почитал он, порядок, даже в мелочах, важнее всего, – а просто брошен на поручень кресла.