Жунгли - Юрий Буйда

- Ни хера себе!

- Угадала?

- Ну да! Как это у тебя получается?

- Я же говорила: особое чувство.

- Иди ты…

- А что ты про меня думаешь? – спросила Любинька безразличным голосом.

- Ну разное… ты хорошая…

- Ты тоже. – Любинька содрогнулась от счастья, и от нее еще сильнее запахло потом. – Клянусь кровью.

У Люминия от таких слов закружилась голова.

Помолчали.

- У тебя, наверное, много девушек было, – сказала Любинька прерывающимся от волнения голосом, теребя пуговку на блузке.

- Да нет у меня никого.

- Ох и врун же ты!

- Чего это я врун?

- Потому что врун.

- Ничего я не врун.

- Все равно врун.

Люминий набрал полную грудь воздуха, обнял Любиньку и приложился губами к ее губам. Девушка подалась было к нему грудью, но вдруг отпрянула, вырвалась. Оба тяжело дышали.

Лампочка под потолком снова загорелась.

- Хочешь еще жувачку? – спросил Люминий.

- Я уже объелась ими совсем… – Любинька помолчала. – А ты правда меня любишь?

- Ну… – Люминий вдруг взмок. – Я это, как его… ну, короче, да…

- И я.

- Правда, что ли?

- За свою правду я готова пасть смертью.

- Ну, это… короче, ты за меня пойдешь, а?

- Как это? – прошептала Любинька. – Замуж?

- Замуж.

- По-настоящему? На всю жизнь?

- На всю.

- Мне шестнадцать лет, Славик. Через полгода будет семнадцать.

- Ну и что, что шестнадцать?

- Правда?

- Чего правда?

- Правда-правда?

- Ну я ж говорю… Пойдешь или нет?

- Я согласна. – Любинька прерывисто вздохнула и приложила руки к груди. – Я отвечаю: да. Отныне мое сердце всецело принадлежит тебе, Ростислав. Я твоя навеки. Поцелуй меня.

Он неловко поцеловал Любиньку.

- Нет, не так, – прошептала Любинька, мягко отстраняя его. – Выключи свет. Пусть тьма поглотит нас.

- Как это — поглотит?

- Выключи свет.

- Совсем, что ли, выключить? – шепотом спросил Люминий.

- Совсем.

Глухонемая Муму удивилась, увидев на пороге Свинину Ивановну. Если она кого и ждала, то Люминия, а вовсе не колдунью с мешком на плече. Поплотнее запахнула халат и посторонилась.

- Я к тебе, Аня, – сказала Свинина Ивановна, проходя в кухню, – с важным разговором. – Опустила мешок на пол, села на табурет. – Даже не знаю, с чего начать… – Вынула из кармана бутылку водки и поставила на стол. – Мы ведь с тобой, можно сказать, почти не знакомы…

Муму достала стаканы, тарелку с хлебом, банку огурцов и тетрадку с карандашом.

- Очки забыла, – сказала Свинина Ивановна, разливая водку по стаканам. – Ничего, как-нибудь…

Они чокнулись и выпили.

Свинина Ивановна бросила в рот огурчик и написала в тетради: «Поговорить». Муму кивнула. «Любинька» – написала гостья. Приложила ладони к глазам и прокричала:

- Слепая!

Муму снова кивнула.

«У меня рак» – написала Свинина Ивановна и снова повысила голос:

- Рак! Понимаешь? Рак!

Муму сочувственно покачала головой.

«Слава Богачев» – написала Свинина Ивановна.

Глухонемая насторожилась.

- Не бойся! – крикнула Свинина Ивановна. – Ты только не перебивай меня! Не перебивай, ладно?

Она взяла карандаш и стала писать: «Любинька выходит за Славу. Любинька слепая. Если не выйдет за Славу, умрет без меня. Ее продадут на органы… – Подумав, добавила: – В Америку. Или на собачий корм. – Потянула носом. – Она слепая. – Зачеркнула слово «слепая». – Она ничего не умеет, только жить. Одна она не проживет. – Зачеркнула последнюю фразу. – Слава будет ее защищать. Больше некому. Любинька… – Свинина всхлипнула. – Любинька себе трусов не постирает, не то что еще что. Обед приготовить, постирать, погладить, полы помыть Любинька не помоет. Она слепая. – Зачеркнула фразу. – Ее за руку надо водить. – Зачеркнула. – Она только родить может».

Свинина Ивановна вспотела. Она налила себе водки и выпила полстакана.

Муму смотрела на бумагу, сдвинув брови на переносье.

Свинина Ивановна снова взялась за карандаш. «Приходи к ним жить, Анна, – решительно написала она. – Ты добрая, не слепая. А если кого родишь, он тебя не бросит. Я тебе отпишу двести… – Зачеркнула «двести». – Сто тысяч рублей».

Свинина Ивановна допила водку. Она не смотрела на Муму.

- Бог меня накажет, старую дуру, – проговорила она. – Но у меня нет никого — одна Любинька. У нее тоже никого нет, одна я. А я помру — что с ней будет? Ничего с ней не будет, просто помрет и все. Обманут ее… она ведь добрая девочка, у ней зла и за сто рублей не купишь… ты меня прости, Аня… – Она подняла голову. – Прости.

Муму подтолкнула к ней карандаш, но Свинина Ивановна покачала головой.

- Я тебе не Пушкин, Аня, я тебе словами скажу…

Глухонемая не спускала взгляда с губ старухи.

- Поймешь — хорошо, не поймешь — прости…

Она наклонилась — Муму вовремя схватила ее за плечо, не дав упасть, – и стала развязывать мешок.

- Вот у меня тут мешок, – пробормотала Свинина Ивановна. – У меня много чего есть, не бойся… у меня и деньги есть… я Славке сто тысяч дам, только бы он Любиньку не обидел… и тебя он не обидит… вот, смотри… – Развязала наконец мешок, зачерпнула горстью какую-то шелуху. – Видишь? А ну догадайся, что это такое? А? Ни за что не догадаешься… это тебе не что-нибудь, а ногти… понимаешь? Ногти! Они мне от бабушки достались… от бабушки и от матери… после смерти попадет душа на тот свет, а там, Аня, гора Сион… большая такая гора… – Она взмахнула руками. – Огромная! И вот полезет душа на гору Сион… лезет и лезет, лезет, ногтями цепляется… а вдруг ногтей не хватит? Поломаются, то да се… Ага! Вот ногти и пригодятся! Женские ногти — они самые крепкие, самые хорошие. Видишь? Мешок ногтей. Бабушка стригла ногти и складывала, складывала… и моей матери приказала, и та стригла и складывала… – Она понизила голос. – Я тоже стригла, Аня… у меня дома три мешка ногтей… три! – Показала три пальца. – Три мешка одних ногтей! – Помолчала, пьяно моргая. – Муж мой покойный Сереженька узнал про ногти и ну смеяться… шутник он был… ты бы, говорит, лучше крылья от мух собирала… – Хмыкнула. – Это, значит, чтоб на тех крыльях — раз-раз! – и ты наверху… а я говорю, нет, Сереженька, мухи… мухи по говну ползают — куда им в рай… их на гору Сион пускать не велено… в раю мух нету… нету там мух… да ногти и надежнее… ногти — это ногти, а мухи что? Мухи и есть мухи…