Девушка пела в церковном хоре - Мастер Чэнь

Сверху, с мостика, кто-то указывает рукой и что-то орет, на русском. Здесь, на палубе, длинный человек… да это же Перепелкин… вопит: «Вон, быстро вон!» – и переваливает за борт кого-то черного, с головой, замотанной тряпками. Ноги несчастного мелькают в свете оставшихся фонарей, кто-то еще прыгает в дрожащие на воде огни без посторонней помощи.

Кучка матросов толпится возле какой-то сумки на досках палубы. Потом у этой сумки ставят тот самый караул, с винтовками. Дальше сумку, как хрустальную, с пыхтением ставят на какой-то деревянный, для угля, поддон и мучительно медленно спускают за борт. То есть попросту топят.

И становится тише, загораются успокаивающие красноватые огоньки папирос и матросских цигарок. Это все?

– Желаете возбудить страх читающей публики? – интересуется лейтенант Веселаго, который меня не любит. – Тогда извольте: грузим мы уголь, поднимают его с баркасов, понятно, местные дикари. Но мы их на палубу не зовем. Вдруг – появляется у нас, наверху, толпа не толпа, но человек этак пять из них, дико озираются. Мы идем и руками им объясняем – обратно, на баркасы.

– А кто прорвался на нижнюю палубу?

– И обеспокоил вас, господин сочинитель. А непонятно кто. Потому что только мы все берем этих гостей в кружок, и тут кучка таких же – они как-то прятались, что ли – начинает палить из револьверов… – Он сморщивается от изумления. – Из револьверов – у этой-то рвани!.. По нашим фонарям. Становится темно. Вы говорите, негры прорвались еще и вниз? А вы уверены?

– Голоса, господин лейтенант. Непонятный язык.

– Не слышал-с, был занят наверху. Извините. Ну, тут вызывают караул, мы бежим на ту же жилую палубу за револьверами – снова беспокоим вас. Илья геройствует, гонит ворогов с крейсера. Матросы ему помогают. И – будто никого и не было.

– А вот то, что стояло на палубе?.. Как бы мешок или сумка?

– Простите, не видел. Был отвлечен. Желаете написать? Вот и телеграф на берегу…

– Господин лейтенант, я здесь не для того, чтобы, как вы говорите, возбуждать страх.

– А для чего же? Но простите, Блохин зовет…

Тот же Блохин через пару минут объясняет мне – четко, уверенно, как несмышленышу: имел место дерзкий бандитский налет на крейсер, это не угольщики, а портовые негодяи. Воспользовались неразберихой при погрузке. Вооружены были револьверами и адской машиной, рванула бы на палубе – сделала бы дыру размером с колодец. Грузили наши матросы эту штуку с трепетом, спускали вниз героически, утопили тут без разговоров, не везти же ее на берег, не ровен час взорвем французов или себя по дороге. А то, что не случилось ничего при ее погрузке, так это Господь уберег. Знали бы, что делали, – руки бы тряслись, господин сочинитель. Утром доложим адмиралу и местным властям, и командир попадет в адмиральский приказ.

– То есть зачем же – в приказ?

– Затем, что не обеспечил, не предвидел и не принял заранее меры, – протяжно вздохнул Блохин и пошел отдавать какие-то распоряжения.

Уголь снова с прежним грохотом начал поступать на палубу.

Я мог бы уже тогда заметить маленькую странность происшедшего: зачем нужна была эта самая адская машина, способная сделать дыру в палубе? Но никто не просил меня заниматься тут расследованиями. Другое дело, что я не мог не задумываться – а что вообще нужно было налетчикам на военном корабле, с адской ли машиной или только с револьверами.

И у меня даже было кому задавать вопросы.

Крейсер, как я уже сказал, это небольшой остров, и наш остров – особенный, он всегда будет немножко парусником и немножко прогулочной яхтой (как бы это ни огорчало Лебедева).

Броненосец же – это небольшой город из стали, ощетинившийся пусть и зачехленными, но довольно пугающими орудиями. Здесь, на «Суворове», почти тысяча человек, но люди эти распределяются по нескольким этажам, они же палубы.

Нет, не город, а громадный многоэтажный жилой дом, подумалось мне.

И на этих палубах, возможно, было бы трудно найти нужного мне человека, но тут железный порядок, поднявшихся на борт встречают и очень вежливо, очень аккуратно разводят в разные стороны. Лебедева – к грозному адмиралу. Оживленную и бесконечно доброжелательную Рузскую… да-да, она тоже сопровождает командира крейсера в этой поездке, а ее-то куда ведут и к кому же она тут собралась? Непонятно.

Меня, напросившегося в катер, ведут туда, куда мне и было надо: к Владимиру Ивановичу Семенову, человеку с непонятной должностью: он заведует военно-морским отделом.

В Петербурге я никак не мог поверить, что этот самый Семенов, по кличке Пузырь, с его клочьями бороденки, может быть так популярен у дам, и популярен вполне физически. Потом мне объяснили: вам, загадочным романтикам, не понять, что он их не сводит с ума, а просто развлекает и смешит, и они от этого на все готовы, да не просто готовы, а сами волокут его на острова и в уютные номера там.

Что же касается военно-морского отдела – на самом деле то был отдел, скажем так, литературный. И устроить меня на эскадру, в виде обмена любезностями с господином редактором «Нивы», было для Семенова вполне понятным делом. Особенно с учетом того, что он, представьте себе, пишет морские рассказы, а таковые надо же где-то и кому-то печатать или хвалить.

Наша поездка на катере к флагману была напряженной – Танжер насквозь продувается ветром, катер так и прыгал из одной брызгающейся ямы в другую, но мы с Инессой Рузской…

Я-то обратился к Лебедеву в последний момент, когда он почти бегом проносился к борту, и он быстро двинул вниз бородкой – что означало, что я иду за ним в катер вот здесь и сейчас, в чем стою. Но тут резкой походкой вышла Рузская, озарила меня потрясающей улыбкой – да она вообще улыбается всегда и постоянно. Вот ее – ожидали. Взяла Лебедева под руку и пошла с ним к катеру: хорошо быть дамой.

И вот мы с ней, два пассажира, ехидно обменивались все десять минут пути улыбками: нас не тошнит, как же хороша жизнь, мы в Танжере. А Лебедев сидел очень прямо, профиль его держался в напряжении благодаря крахмальному воротничку, и думал он о чем-то своем. Наверняка неприятном, если верить Блохину, хотя как может командир отвечать за портовых апашей, налетающих на корабль… и все-таки, что им вообще там было нужно. Но тут перед нами вырисовывается черная громада, с которой стекают черные же ручьи, броненосец моют после погрузки угля. И дальше меня конвоируют к Семенову, отдельно от прочих.

– Рад, дорогой вы мой! – встретил меня Пузырь, обнял и пощекотал бородой. – И я вам сразу скажу: мне была телеграмма из столицы насчет первого вашего очерка. Там приятно удивлены. От вас ждали худшего, а тут – между поэзией, дипломатией и философией, пишут они.

– Э-э-м, уважаемый Владимир Иванович, – я постарался продемонстрировать лучшие манеры. – Э-э, я же понимаю свои слабости. Мне приходится их обходить… хитрым галсом. Вот видите тот корабль в трех кабельтовых от нас…

Это была ошибка. Пузырь бросил быстрый взгляд на указанный корабль и пробормотал: «А ведь точно три кабельтова, – и еще добавил: – Быстро же вы учитесь». А тут еще – галс. Глаза его подозрительно блеснули. Я поторопился исправиться: