На горизонте горело зарево - Игорь Надежкин

Они вдруг поняли, что никто не собирается отдавать борозды правления просто так, и что если они действительно хотят что-то изменить, им понадобится нечто большее, чем пара прогулок с плакатиками. Именно тогда во всей прогрессивно-либеральной среде начало зарождаться отчаяние, которые лишь усилилось с годами. Тогда же и началась политизация общества. Пока были видны лишь первые отголоски, на которые я тогда не обращал должно внимания. Мне было еще невдомек, что совсем скоро, по моим политическим взглядам будут судить о том, какой я человек, и уж поверьте, те кто привык называть себя либералами, были не менее нетерпимы к инакомыслию, чем режим, который они так ненавидели. Но все это вскрылось гораздо позже. Тогда же мы были преисполнены духом перемен, и мне казалось, что люди вокруг меня и впрямь готовы стремиться к своим идеалам, не смотря ни на какие преграды.

Тем летом Егор Анохин решили бросить учебу и ушел служить в армию. Я потерял работу охранника и устроился на работу в забегаловку на соседней улице, где целый день с восьми до восьми мыл посуду в маленькой кухне, где на кафельных стенах между плитками росла серая плесень, а когда возвращался домой, долго не мог откашляться и чувствовал едкий запах хлора.

Именно тогда, не без участия Александра Свиренко, с которым после отъезда Анохина я проводил почти все свободное время, я решился исполнить то, о чем грезил уже много лет — увидеть жизнь во всех ее проявлениях и узнать наконец-то, о чем Гофт так и не смог рассказать.

Это случилось одним дождливым июльским вечером, когда я и Свиренко решили зайти в кофейню, чтобы немного обсохнуть. Мы о чем-то оживленно спорили. Если честно, сути этого спора я уже и не помню. А потом Свиренко вдруг оживился:

— Знаешь, что нам стоит сделать как можно быстрее? Накопить денег и съездить к морю. Уже два года не ездил к морю.

— Да, наверное, было бы неплохо, — равнодушно ответил я.

— Неплохо? И это все? — Свиренко недовольно покачал головой. — Как можно быть таким равнодушным к морю? Это ведь сущее удовольствие — растянуться ночью на гальке, выпить вина, а потом раздеться догола и прыгнуть в теплую воду. Неплохо… Неплохо выпить прохладного пива, а дикий пляж на берегу моря — это… — он прервался на полуслове. — Ты вообще понимаешь, о чем я говорю?

— Не знаю. Я никогда не был на море, — признался я стыдливо. Мои новые друзья были из более обеспеченных семей, чем мы с Анохиным, и порой они забывали о том, что для кого-то их повседневность — это несбыточная мечта.

— Ты вообще где-нибудь бывал? — спросил он как будто бы даже с презрением.

— Только здесь.

— Это никуда не годится. Пора бы уже тебе посмотреть, как устроен этот мир.

Свиренко замолчал, а я сидел, стыдясь своей ограниченности.

После нашего разговора я каждый месяц откладывал половину зарплаты в коробку из-под печенья, чтобы купить котелки, походный рюкзак и однажды отправиться в путь, в никуда. По выходным я ездил со Свиренко по всем городским барахолкам, чтобы прикупить очередную вещичку, которая могла пригодиться в дороге. Я бы многое отдал, чтобы еще раз пережить с ним эти деньки, когда мы скитались вместе по улицам от одних странных ребят к другим, а он поил меня горячим зеленым чаем и говорил:

— Знаешь, что сказал Тандзан своим ученикам? — тогда он увлекался дзен-буддизмом и все время твердил мне о нем.

— Понятия не имею. Ты лучше скажи, чем он зарабатывал на жизнь, — я не особенно разделял его религиозные увлечения, ведь вырос в рабочей среде, в которой поп был персонажем довольно оскорбительных анекдотов, а религиозные обряды соблюдались скорее по привычке.

— Как и все монахи, просил подаяния — ответил Свиренко осторожно.

— Тогда мне нет дела до того, что сказал попрошайка, — и я ехидно посмеивался.

Свиренко не злился. Он знал, что я не хотел его обидеть и с уважением относился к его увлечению буддистскими практиками, просто никогда не упускал возможности его поддеть. Остальных приятелей я видел все реже. Не было времени просиживать в барах, да и в карманах всегда было пусто. Я встречался с ними на выходных, чтобы хорошенько напиться и немного расслабиться, а заодно узнать, что происходит в городе.

Когда я скопил достаточно денег на поездку, уже наступила зима. Чтобы собрать необходимую сумму, пришлось сэкономить на теплой одежде, и я носился повсюду в старой клетчатой куртке и истрепанных джинсах, а ночами, тщетно пытаясь согреться, смотрел на рюкзак, бесполезно стоящий в углу.

Время шло, а я, утомленный пустым ожиданием, все так же работал. Вечерами ехал к Свиренко, который жил тогда с прелестной девушкой, Анастасией Кат. С Настей я познакомился той же зимой. Рассказал как-то Свиренко об одной девчонке с зелеными волосами, которую увидел возле университета, и этим же вечером выяснилось, что он знал ее еще с тех времен, когда учился в вечерней школе. Он обещал меня с ней познакомить. Но вскоре я получил сотрясение в драке и три недели провел в отделении травматологии, а когда вернулся домой, они уже были вместе.

Чудесные люди, каких и десятка не встретишь за всю жизнь. Хотя сейчас я понимаю, что это была лишь иллюзия, в правдивости которой я пытался убедить сам себя. Я провел немало ночей, сидя в их уютной гостиной, и так привязался к этим двоим, что подумывал уже забыть о своей затее и просто остаться с ними. Прятаться холодными вечерами с бутылкой вина, слушая записи Хендрикса, которого безумно любил Свиренко, или зачитывая друг другу свои первые попытки написать что-нибудь стоящее. Кат обычно сидела возле нас и просто слушала, не произнося ни слова. Она была девушкой скромной и немногословной. Она нравилась мне не только как друг. В ее остром личике было нечто, что заставляло мой взгляд снова и снова искать его. А чуть неряшливые движения завораживали своей простотой и умиляли детской непосредственностью. Но стоило ей скинуть свой мешковатый свитер, который являлся основой ее гардероба, и джинсы, скрывающие изгибы бедер, как тут же передо мной открывалась на редкость красивая и желанная женщина. Кат никогда не умела оценить себя по достоинству. Тогда она только развелась со своим первым мужем, устав от его