Детство Левы - Борис Минаев

— Ой! — взвизгнула мама. Совсем как девочка.

Раздался глухой стук. Я подошёл к ванной и с остановившемся сердцем посмотрел вниз. Наш старый нож мирно лежал на дне, а сом всё также часто открывал и закрывал рот.

— Господи! — сердито воскликнула мама и пхнула меня в плечо. — Да, уйди же ты наконец. Совсем меня занервировал!

Мама отчаянно сунула руку в воду и тут же выдернула её обратно — видно, сом коснулся маминой руки своим боком.

— Ну как же я его достану-то, а? — плачущим голосом сказала она.

— Может, папу подождём? — с надеждой спросил я.

— Папа-папа! — рассердилась она. — Твой папа даже паука раздавить боится, не то что сома потрошить! Ну-ка, доставай нож! Доставай, тебе говорят…

Я зажмурился и быстро сунул руку в воду. Нащупал помятую рукоять. В этот момент моей руки коснулось что-то скользкое, живое и страшное. Я выхватил нож из ванной и с недоверием осмотрел руку. Рука была мокрая, с неё капала вода. Но никаких следов зверских укусов и даже царапин не наблюдалось.

Мокрой ладонью мама провела по лицу. В ванной стало душно. Она с отчаянием смотрела на сома. Я заметил, что рука у неё дрожит. «Зачем она только его купила?» — с невыразимой тоской подумал я. Во мне боролись две жалости — к сому и к маме. В конце концов, жить сому всё равно осталось недолго. Я решительно схватил нож и слабо тыкнул рыбу меж выпученных глаз.

Сом вздрогнул.

— Ну-ка, дай я попробую, — тихо сказала мама. Она стукнула посильнее — брызги полетели в лицо, я зажмурился. Сом снова крупно вздрогнул и отплыл подальше. Оттуда он посмотрел на нас тяжёлым багровым взглядом.

Никогда ещё мы с мамой не занимались таким отвратительным делом.

— Мама, пусть он сначала умрёт, — попросил я.

— Ты что, не чувствуешь, как воняет! — закричала мама. — Ты хочешь, чтоб мы все здесь задохнулись? Тебе что, сома не жалко?

Мне как раз было жалко сома. От такой двойной несправедливости я чуть не заплакал.

— Мама, пусть он сам!

С тёмным, как туча, лицом мама вывела меня за локоть из ванной.

— Сиди здесь, понятно? — крикнула она.

Сидеть одному было ещё страшнее. В голове возникали жуткие картины: сом вцепился в мамину руку и тянет её на дно.

Из ванной я услышал какой-то плеск, новое мамино «ой!», крупное бултыханье — и рванулся обратно.

Оказывается, она просто спустила воду.

…Через некоторое время сом лежал на дне, отчаянно вздымал жабры и бил хвостом. Мама взяла в руки какую-то газету и накрыла ею сома. Он по-прежнему сильно трепыхался.

Я стукнул головой маму в бок и закричал:

— Отпусти его немедленно, я тебе приказываю!

Согнув спину и тяжело дыша, мама держала сома. Закрыв глаза, она тихо проговорила:

— Лёвочка, я прошу тебя, не мешай мне, ну что же делать, раз я его купила, в другой раз не буду, я же тебе сказала, пойди погуляй, а ты не захотел, уйди к себе, я очень тебя прошу…

Шумно вздохнув, мама подняла сома на вытянутых руках. Он разбрызгивал крупные пахучие капли.

Как приклеенный, я поплёлся за мамой в кухню.

Она плюхнула сома на стол и отчаянно оглянулась. Он шевелился, подползая ближе к краю.

— Держи хвост! — сдавленно крикнула она. — Я нож возьму!

Я уцепился за сомий хвост и закрыл глаза. Дыхание перехватило, в животе что-то мелко дрожало. Бац! — и движения хвоста стали тише, спокойней. Бац! — и сом в последний раз шлёпнул им об стол. Мне показалось, что сом быстро начал высыхать.

Я в последний раз посмотрел в вытаращенные сомьи глаза и медленно пошёл из кухни. Руки мои пахли сомом. Комната пахла сомом. Весь мир пах сомом.

Сквозь слёзы я шепнул сам себе:

— Папа любит жареную рыбу.

Через некоторое время я снова зашёл на кухню. Сома уже не было. Мама открыла форточку настежь и в кухне гулял холодный осенний воздух.

Зашипела сковородка.

Я быстро выскочил во двор.

Над крышами плыли большие низкие облака. Мне показалось, что по небу плывут серые сомы.

…Они плывут, плывут туда, где нет хлорной воды, а люди едят только мороженое, клубнику и тульские пряники по двенадцать копеек.

ЭРА ТЕЛЕВИДЕНИЯ

Телевизор назывался «Старт».

Папа и мама купили его, когда мы переехали на новую квартиру. Наверное, он появился не сразу, потому что я помню, как мы ходили к кому-то в гости, смотрели передачу на экране с водяной линзой. Изображение было слегка выпуклым, как в аквариуме, а звук шёл из чёрного матерчатого динамика с пластмассовыми перегородками.

Так что я уже знал, как это прекрасно — телевизор.

…Папа долго возился, включая его в сеть и втыкая антенну. Мы с мамой с восторгом смотрели на тёмный экран. Наконец, экран вспыхнул и наши лица осветились, как мне теперь кажется, каким-то чуть печальным голубым сиянием.

Увы, показывали только таблицы настройки изображения.

— Вечером посмотрим! — объявила мама и щёлкнула выключателем.

…Вечером телевизор удавалось посмотреть мало — меня отправляли спать, и я, с тяжёлым чувством тоски и обиды, засыпая, слушал, как продолжается передача.

А днём телевизор был в полном моём распоряжении. Я садился и изучал таблицы, старясь разгадать тайну сочетания цифр.

Однажды мама застала меня за этим занятием.

— Ты что делаешь! — возмутилась она и положила ладонь на телевизор. — Ой, как нагрелся!

Вечером она пожаловалась на меня папе.

— Лампы сгорят! — коротко объяснил мне папа.

Мама коротко вздохнула и сказала:

— Причём тут лампы! Это же вредно для глаз!

— И для глаз вредно, — спокойно подтвердил папа, шумно размешивая ложечкой сахар.

Короче, я продолжал смотреть таблицы. Однако начальники телевидения скоро догадались, что кое-кто смотрит эфир днём.

Появились утренние передачи. Конечно, они были поскучнее вечерних. Но гораздо веселее таблиц!

…Помню я, разумеется, и первые появления на экране Хрюши и Степашки, и первые увиденные мной по телевизору мультфильмы, и футбол, и фильмы про войну, и КВН.

Помню смутно, поскольку был ещё всё-таки маленьким. И всё же помню, что по телевизору тогда показывали очень хорошие фильмы, спектакли, и даже «Кабачок 13 стульев», хоть там и пели чужими голосами, производил впечатление. Хорошо помню, что тогда по телевизору любили много и радостно улыбаться. Эта привычка осталась у телевидения до сих пор.