Дорога на Мачу-Пикчу - Николай Дежнев

Двигатель машины урчал довольной жизнью собакой. Привычно юркнув на заднее сиденье, я назвал Константину адрес. Мне почему-то казалось, что ресторан должен находиться где-то на окраине, но не прошло и получаса, как мы остановились у высокого железного забора. Он отделял от улицы чахлый садик, который хозяева, по-видимому, считали английским парком. В его глубине виднелся аккуратненький особнячок с колоннами, к которому по широкой дуге вела усыпанная красным гравием дорога. Однако лимузин за ворота охрана не пустила. Делать было нечего, в стране охранников все подчиняется охранникам, за неимением другого, они у нас движущая сила прогресса. Последние метров пятьдесят мне пришлось проделать пешком под огромным семейным зонтом. Я шел и думал, что в Штатах в трудные времена строили дороги, а у нас все силы брошены на сбережение от чужих рук наворованного. Что ж до особнячка, он не был похож на пятизвездочный отель, где обычно устраивают подобные встречи, зато под его портиком в ожидании гостей расхаживал худой, вертлявый человечек, представившийся переводчиком Кузякиным. Забегая вперед и суетясь, он проводил меня в гостиную, где и оставил в окружении большого количества пальм и расписанных китайскими мотивами ширм. Некоторые из них прикрывали углы помещения от чего создавалось ощущение, что ты в комнате не один и за тобой наблюдают. Человек я не нервный, фобиями и прочими неврозами чрезмерно не увлекаюсь, но и у меня возникло чувство незащищенности. Захотелось подойти и заглянуть за расшитую танцующими драконами ткань, но полученное в детстве воспитание не позволило. Хорошие манеры в нашем грубом мире отнюдь не приобретение, но что впитано с молоком матери, с тем и приходится жить. Странно было и то, что выходившие на улицу высокие окна оказались тщательно задрапированными портьерами, а комната освещалась свечами. Они стояли повсюду в тяжелых бронзовых подсвечниках. От движения воздуха язычки пламени колебались и тогда по стенам начинали ползать причудливые, напоминавшие зверей тени. В самом же пропитанном запахом воска воздухе висела полная тревожного ожидания напряженность. Шум струй декоративного фонтанчика казался шепотом голосов, а однажды я явственно услышал, как кто-то вскрикнул и за стеной послышалась дробь быстро удалявшихся шагов.

Прошло, наверное, минут пять, прежде чем передо мной чертиком из табакерки появился вертлявый переводчик и сразу же принялся извиняться за то, что господин де Барбаро не смог приветствовать меня лично. Только тут я и смог его по-настоящему рассмотреть. Ничего особенно интересного, а тем более значительного, Кузякин из себя не представлял. Подвижный, словно ртуть, с ускользающей, невнятной внешностью, одет он был в дешевый костюмчик и начищенные до зеркального блеска штиблеты. Кургузый пиджачишко дополняли слишком короткие брюки, из под которых выглядывали неожиданно белые носки. Волосы холуя — а вел он себя по-лакейски заискивающе — были тщательнейшим образом расчесаны на косой пробор и напомажены брильянтином. По крайней мере именно этой сладковатой гадостью от него несло за версту.

— У виконта срочный разговор с Европой! — выпучил он на меня глаза, как если бы стремился передать тот пиетет, который испытывал перед этой одряхлевшей частью света. Так прямо и сказал: не с Римом и не с Лиссабоном, и даже не с какой-то одной страной, а с целым континентом. И тут же залебезил: — Обед состоится в узком составе, кроме вас мы никого не ждем…

Нет, «с» после ждем, так, чтобы вышло «ждем-с», он не произнес, но оно все равно прозвучало. Мне даже почудилось, что следующим переводчик скажет нечто вроде: «чего изволите-с?» или «не соблаговолите откушать мадеры-с?». Впрочем, приблизительно так он и выразился:

— Не хотите ли, пока суть да дело, взглянуть одним глазком на театральную постановочку? Призабавнейшая пьеска из канувшей в Лету эпохи! Виконт большой поклонник Мельпомены, можно даже сказать меценат, не жалеет на прекрасное ни времени, ни денег. Вот и к нам привез нечто новенькое, чего мы никогда по серости своей не видали. Сейчас как раз идет репетиция, так не изволите ли пройти в зрительный зал?..

И, взяв меня деликатнейшим образом под локоток, повел, словно болезного, из гостиной в коридор. Принялся доверительно нашептывать:

— Господину де Барбаро будет очень приятно узнать ваше просвещенное мнение! Времена, знаете ли, меняются, нынче в Европах мода на все русское, и уж точно на искусство. Потому спектакль и привез, что не уверен, не солгал ли автор пьесы, не напутал ли чего режиссер. Да и у кого ж еще спросить-то, как не у цвета нации, российской интеллигенции…

С этими словами он буквально физически затолкал меня в маленький, мест на пятьдесят, зальчик и чуть ли не силой усадил в последнем, расположенном, однако, близко к рампе ряду. Насколько я мог судить, на сцене уже происходило какое-то действие. Хотя, если быть точным, то не происходило, а как бы собиралось произойти. Два актера замерли в статичных позах, словно ждали нашего появления, или, что тоже возможно, с такой немой длинноты эта мизансцена и должна была начинаться. Неподвижность героев объяснялась тем, что сидевший боком к залу следователь уже задал свой вопрос, а стоявший у стены заключенный не спешил на него отвечать. Судя по скупым декорациям, дело происходило в тюрьме, о чем свидетельствовали решетка на окне и убогая обстановка камеры, состоявшая из обшарпанного стола и стула, на котором и помещался офицер. Тут же лежала его синяя фуражка с малиновым околышем. Что ж до арестанта, то он с трудом держался на ногах. Худое лицо в кровоподтеках несло на себе очевидные следы побоев. Грим был положен настолько искусно, что с расстояния в несколько метров синяки и ссадины невозможно было отличить от настоящих.

— Дело происходит в России в одна тысяча девятьсот двадцать девятом году, — зашептал мне прямо в ухо Кузякин. От исходившего от него аромата брильянтина меня только что не тошнило. — Внутренняя тюрьма Лубянки, — продолжал переводчик: — Следователь — Агранов, назначен в конце октября начальником секретного отдела ОГПУ…

Судя по всему, Кузякин собирался еще что-то добавить, но тут фигура офицера за столом ожила, он поднял от лежавшей перед ним бумаги голову:

— Ну так как, Блюмкин, будешь продолжать играть в молчанку?..

Голос Агранова был хрипл от усталости. Слова его не произвели на арестованного ни малейшего впечатления. На какое-то время в зале снова воцарилась тишина. Не могу сказать, как добился этого неизвестный мне режиссер, но ощущение театра исчезло, я как бы находился в тюремной камере и был свидетелем происходившего допроса.

Блюмкин облизал разбитые, пересохшие губы, но не произнес ни звука.

— Не хочешь говорить, ну — ну!.. — подытожил следователь, покачав укоризненно головой.

— А зачем, — пожал плечами арестованный, — Лиза вам и так все выложила…

Только тут я заметил, что на его руках — он держал их перед собой — были наручники. Сидевший рядом Кузякин завозился в кресле, намереваясь встрять со своими пояснениями, но я толкнул его локтем, чтобы не мешал. Внутри у переводчика что-то утробно екнуло и он умолк так и не успев ничего произнести. Жаль только не навеки.

— А ты как думал? — откинулся на спинку стула Агранов. Усмехнулся: — Тебя, Яков, без присмотра оставлять нельзя! Мы и так долго терпели твои выходки, этого, надеюсь, ты отрицать не станешь. Убийство Мирбаха простили, — начал он загибать пальцы, — операцию на Тибете ты провалил, все сошло тебе с рук, но с Троцким, с Троцким ты, Яков, спутался напрасно. Терпение наше кончилось, сколько веревочка не вейся, а стенки, как говорится, не избежать!