Вдребезги - Генри Парланд

— Вчера я играла в карты, — говорит Ами. — Сначала выиграла сто шестьдесят марок, а потом они пропали быстрее, чем появились. Но это тоже было весело.

— Сколько? — спрашиваю я как можно спокойнее и хватаюсь немного преждевременно за нагрудный карман.

Но Ами словно не слышит моих слов. Возможно, и в самом деле не слышит. Она сидит, сжав голову руками, и глядит на чаек, которые скользят взад и вперед перед террасой. Она кажется маленькой и отрешенной.

— Сколько? — повторяю я немного раздраженно. — Двести? Триста? Пятьсот? Тысячу? Скажи.

Но Ами просто сидит, обхватив голову руками, так что локоны струятся между пальцев. Вот она оборачивается ко мне, и по ее лицу я вижу, что она явно не понимает, о чем я говорю. Она улыбается как бы самой себе и, кажется, вообще не замечает, что я сижу рядом.

— Как ты думаешь, можно тут утопиться? — спрашивает она немного погодя, снова следя за чайками. Птицы бодро взмахивают блестящими белыми крыльями, вот одна из них кидается вниз головой в воду: все так просто. Чайка выныривает и презрительно плывет прочь, остальные — за ней.

— Сколько? — повторяю я на этот раз так решительно, что она не может не услышать. — Две тысячи? Да ты вчера заварила отличную кашу! Но отвечай же, ради всего святого!

Ами поспешно оборачивается ко мне, глаза у нее, как у раненого зверя:

— Чего ты, собственно, от меня хочешь? Ты с твоими вечными «сколько». Пятьдесят марок и семьдесят пять эре, если тебе так охота знать. Поэтому-то я и хочу утопиться. Ясно?

Она смеется, и голос ее сразу становится резким и пронзительным, как у чаек.

— Так в чем же дело? — спрашиваю я смущенно. Что-то шуршит у меня между пальцами, я пристыженно сую купюру назад в карман. Вечно приходится все делать второпях!

Ами смотрит на меня с ненавистью:

— В чем? В тебе и только в тебе. Я от тебя устала. И не могу от тебя оторваться. Вот сижу перед тобой и имею честь наблюдать, как ты пьешь кофе. Когда допьешь эту чашку, позволь мне великую честь подать тебе новую. Разве этого не достаточно?

— Дорогая Амишка, — говорю я как можно дружелюбнее, — вовсе не надо подавать мне кофе, раз тебя это расстраивает. Я и сам справлюсь.

Я в испуге замолкаю. Ами беспомощно опускает голову на стол и всхлипывает, всхлипывает. Слава Богу, поблизости никого нет!

Но вот Ами поднимается и падает мне на плечо. На миг показывается официантка, но в испуге убирается восвояси. И впрямь повезло, что в приморском кафе больше никого нет. К счастью, сейчас полдень. Ами продолжает безостановочно всхлипывать. В более идиотском положении я еще никогда не оказывался! Затаив дыхание, я прислушиваюсь к шагам. Только бы никто не вошел! Что это стряслось с девушкой? Неужели снова повстречала своих старых знакомых? С ней бывало такое после этих встреч. Или я и впрямь обидел ее своими расспросами? Откуда мне было знать, что она такая обидчивая? Господи, только бы никто не вошел!

Нет ничего более неприятного для мужчины — полагаю, что могу в данном случае говорить от лица всех мужчин, — чем сидеть на стуле, держа на коленях всхлипывающую вам в плечо девушку. При этом чувствуешь себя чем-то вроде мебели — подлокотником или чем-то подобным, и уже через несколько минут кажется, что тело задеревенело, и чувствуешь, что все опостылело; но ты продолжаешь сидеть, напрягая спинные мышцы, чтобы удержать довольно тяжеленькую особу, рыдающую у тебя на груди, и думаешь о чем угодно, только не об этой страдалице, которая меж тем абсолютно убеждена, что ты исполнен сочувствия и жаждешь ее утешить. Ты гладишь ее бездумно и машинально по голове, бормочешь что-то банальное и заученное, но думаешь совсем о другом. Вот и теперь, когда Ами после своей совершенно непонятной истерики попыталась найти у меня поддержку, она добилась совершенно противоположного. Ибо пока она лежала у меня на плече и я, казалось бы, бережно и заботливо гладил ее по затылку, мысли мои были заняты вовсе не причинами ее отчаянья: я просто-напросто думал о письме, которое получил утром и которое никакого отношения к Ами не имело, но намекало на перспективы весьма выгодной сделки.