Пять лет повиновения - Бернис Рубенс

— Не правда ли, чудесный день сегодня? — сказала она, стараясь придать голосу мягкость и непринужденность. Эту фразу она сто раз репетировала по дороге сюда. Он посмотрел на нее, а потом медленно смахнул рукой капли дождя с пальто, показывая, что он думает по поводу сегодняшней «чудесной» погоды.

— Ну, скажем, был чудесный день, — продолжила она смущенно. — Должно быть, дождь только пошел.

Он улыбнулся ей в ответ, как бы сожалея о неловкости, и продолжил свой путь. Мисс Хоукинс не спешила ретироваться: она ведь только что нашла его благодаря Провидению и такая удача вряд ли выпадет ей еще раз.

— Ой, я забыла книгу. — Повернулась и пошла следом за ним.

Казалось, он вообще не реагировал на все ее попытки сближения, но она не сдавалась.

— Какую книгу вы ищете?

— Мне нужно найти книгу для моей матери.

Он наконец остановился и посмотрел на нее. Покраснел и, как будто догадываясь, что будет сожалеть об этом потом, спросил:

— Вы не поможете мне выбрать?

Мисс Хоукинс читала о любви. Она даже имела косвенный опыт из подслушанных рассказов о любовных историях, случавшихся с работницами фабрики, но ей самой никогда не выпадало выигрышного билета в этой лотерее. Сейчас, чувствуя, как все ее тело дрожит и трепещет, она приняла это за явные признаки зарождавшегося большого чувства. Она была взбудоражена и сбита с толку новыми ощущениями и не шевелилась, боясь выдать себя.

— Так вы поможете? — спросил он снова. Это не было просьбой, но в его голосе звучало уже гораздо больше заинтересованности, чем раньше.

Кивнула в ответ и еще какое-то время продолжала, словно китайский болванчик, мерно кивать. Мужчина уже начал спускаться вниз по лестнице. Нетвердым шагом она последовала за ним. У стеллажей спросила:

— А какие книги предпочитает ваша матушка?

Она уже чувствовала в своем голосе заботу и участие: ну что ж, это и понятно, у нее роман с ним и, следовательно, с его матерью тоже.

— Она любит триллеры. И прочла их огромное множество. Но меня спасает ее плохая память.

Его говор выдавал несомненно простое происхождение, но складная, размеренная речь и манера говорить произвели на мисс Хоукинс хорошее впечатление. Наверное, он из тех людей, кто серьезно занимался своим образованием и, как теперь говорят, сам себя сделал. Это почему-то задело ее самолюбие.

— О, да я сама их обожаю, — сказала она, считая, что путь к его сердцу лежит через согласие с его матерью.

— Неудивительно, женский вкус. — Он постарался несколько сгладить свое презрение смехом. Но презрение было. Презрение сквозило во всем. Она и сама в глубине души была согласна с ним. Женщины — глупые существа низшего сорта.

— Вы живете вместе с матушкой? — Этот вопрос позволял заодно узнать, женат ли он. Похвалила себя за сообразительность.

— Да. — Он явно не собирался продолжать эту тему.

— Вы, наверное, хороший сын.

И он опять засмеялся, и опять смех был прикрытием. Он взял с полки книгу в обычной для такого чтива блестящей и яркой обложке.

— Вот, то, что нужно.

Она увидела полуобнаженное тело, залитое кровью. Поежилась, скорее от возникшего чувства неловкости, чем от страха.

— Слишком кровожадно для вас?

— Нет, — без заминки выпалила она. Если это устраивает его мать, то должно подходить и ей. — Мне нравится будоражить воображение.

— Она говорит то же самое.

Мисс Хоукинс вдруг представила себя героиней странного действа: она — замужняя дама, давно живущая вместе с его престарелой матерью в доме с подтеками крови на коврах, потчует старуху мясом мертвецов в гардеробной. Весь дом пропитан стойким, едким запахом горелой плоти. И еще миллион мерзких и жутких, туманящих сознание и уводящих ее от реальности деталей.

— А, вот еще кое-что. — Он уже показывал ей следующий глянцевый ужастик.

Тело молодой девушки подвешено на крюке для мясных туш. Сразу подумала о Моррис или, вернее, о том, что постоянно бередило ее душу и называлось Моррис в ее сознании. Во всем, конечно, виновата матрона. Это она купила чернила и надписала те тряпки, превратившиеся потом в узловатую, грубую веревку, задушившую беспросветную юную жизнь. Как же умирала сама мучительница, если она, конечно, умерла? Мисс Хоукинс надеялась, что матрона уходила в мир иной медленно и тяжело мучась. Челюсти свело яростью. Мисс Хоукинс выросла и повзрослела, теперь она уже почти прожила жизнь, а в ее сознании все еще раскачивался с регулярностью метронома, безжалостно и безостановочно, цепляя каждый ее нерв, тот юный образ с белым лицом. И каждый нерв, словно задетая струна, отвечал мерным движениям маятника, сливаясь в многоголосье скорбного плача по девочке, в один миг ставшей взрослой. Рано или поздно мисс Хоукинс придется поделиться с кем-то страшными видениями, и тогда она сможет осторожно перерезать веревку и похоронить Моррис. Мисс Хоукинс взглянула на своего спутника.

— Как вас зовут? — Ей хотелось знать его полное имя.

— Брайан, Брайан Воттс. А вас?

— Мисс Хоукинс, — сказала она по привычке.

— Мисс… как?

Она вытащила из памяти запылившееся короткое — Джин.

У него в руках было уже книг шесть.

— Интересно, когда же дождь перестанет? — Он подошел к окну.

Только сейчас она увидела его в полный рост. Набойки на туфлях стесались. Отнесла это скорее к мужской небрежности и неопрятности, чем к бедности. Кроме того, он столько времени посвящает заботам о своей матери, что на себя, наверное, не остается ничего. Уже была уверена, что вскоре получит предписание дневника отнести обувь Брайана в мастерскую. Он опять вернулся к стеллажам.

— Все еще льет.

Ей хотелось как-нибудь удержать его и уговорить переждать дождь вместе. Вспомнила, что по дороге в библиотеку наткнулась на скучное объявление о выставке военных фотографий. Может, позвать его туда? Надо попробовать.

— Мы могли бы скоротать время на выставке, пока дождь не прекратится…

Снова и снова мысленно перебирала приказы, полученные сегодня: «помочь мужчине выбрать книги для его матери»; «посетить выставку», и одному Богу известно, что последует дальше. Так много красных галочек на странице — такое безоговорочное послушание! Но обилие записей грозит превратить ее Дневник в обычный ежедневник, сухо фиксирующий все события дня. Он сможет сохранить свою сущность Устава, только если ее жизнь будет вообще чем-то наполнена. Может быть, ей следует никогда больше не встречаться с Брайаном Воттсом. Тогда она останется одна до конца дней своих и единственной ее радостью будет красная галочка фломастера на странице дневника — знак четкого и беспрекословного выполнения полученного приказа. И это блаженство переоценить невозможно.

— Ну что ж, с удовольствием.