Птица в клетке - Кристин Лёненс

– Ты ведь меня тут не бросишь? – взволнованно спросила она, как будто надеялась, что я ее брошу.

Я погладил ее жесткие волосы и сказал:

– Эльза, я хочу, чтобы в будущем наши отношения строились на правде, открытости и взаимном доверии.

– Ой, какая скука! Не давай мне таких обещаний! Боже правый! Я ведь тоже тебе привирала – а как ты думал? Неужели ты считаешь, что мужчина и женщина могут быть стопроцентно честны друг с другом? Только правда, правда, правда и ничего, кроме правды? Какова твоя цель – убить всякую тайну, все очарование?

Я ее не узнавал: она небрежно размахивала рукой, запрокидывала голову, демонстрируя двойной подбородок, и на глазах превращалась в избалованного ангела. На лице играла самодовольная ухмылка, из-под тяжелых век стрелял похотливый взгляд. Такие манеры, конечно, все больше внедрялись в обиход женщинами низкого пошиба, стремившимися к так называемой эмансипации, но за Эльзой я никогда такого не замечал. Но больше всего возмутили меня ее слова.

– Ты мне привирала?

– Естественно, – рассмеялась она, хлопая глазами. – Как, по-твоему, я могла бы терзать тебя изо дня в день чистой правдой? Представляешь, во что превратилась бы наша жизнь? Как спалось, солнышко мое? Ужасно: ты храпел как боров, я тебя чуть не убила. Ты по мне скучала? Нисколько, я все время вспоминала свою первую любовь. Вообрази, какой это кошмар – жить между острыми лезвиями правды? Видеть друг друга насквозь? Тебе бы приятно было узнать, что я лежала с тобой, а видела другого мужчину?

Все мои обманы вдруг померкли на фоне ее обманов. Я бы даже сказал, что мои обманы в сравнении с ее обманами могли служить доказательством любви.

А Эльза продолжала:

– Не сомневаюсь: ты занимался тем же… естественно.

– Никогда, клянусь памятью матери!

– Ой, прекрати, Йоханнес. Таковы суровые факты жизни – они известны всему миру, каждому поколению, просто никто не хочет этого признавать. А это уже коллективная ложь. Наверное, род людской правильнее было бы называть не «человек производящий», а «человек лгущий». Мне-то ты можешь признаться, я не обижусь. Неужели ты, глядя на мою грудь, никогда не видел перед собой другую женщину? А когда ты закрываешь глаза, не видится ли тебе сестричка в белом халате? Учительница?

– Никогда. Для меня ты – это всегда только ты! Со своим именем, со своим телом!

Я побледнел от ярости, что, похоже, чрезвычайно позабавило Эльзу. Меня будто освободили от чар, от какого-то заклятия: наблюдая сверху вниз за ее кочующими руками, я не испытывал ровным счетом ничего, даже когда они двинулись по моей ноге к той части тела, которая обычно первой шла на примирение. Мне хотелось развернуться и уйти, но какое-то ноющее любопытство требовало проверить, насколько искренни ее поползновения. Как гинеколог, я проник в ее потаенную сферу – в тот узкий промежуток, который не способен лгать. Ее страсть, как ни странно, оказалась неподдельной, и моя металлическая холодность только распаляла ее желание, а вместе с ним и мою ненависть.

– Ну, говори. Кто я сейчас?

Эльза прикусила мою губу и как бешеная впилась ногтями мне в грудь. С нарастающим садизмом она причиняла мне боль, но я, сделав над собой усилие, даже не содрогнулся.

– Наконец-то… мужчина… Mensch, – ответила она, с силой сжимая мне тестикулы.

Если я опустился на пол, то лишь для того, чтобы ее испытать, хотя и боль, наверное, не прошла бесследно. Я обводил Эльзу ледяным взглядом, а она лежала с закрытыми глазами и продолжала свои несовершенные пытки.

– Открой глаза! – потребовал я, и она повиновалась с ненавистным мне заискивающим, блудливым видом. – Смотри на меня, кому сказано! Вот сюда! Не смей отворачиваться! – Я сдавил ей виски, чтобы она шире раскрыла глаза, и заставил внимательно рассмотреть мой орган – сначала спереди, затем сбоку. Мой взгляд выражал решимость и угрозу. – Ублажай, не то он тебя убьет! И берегись, если я замечу, как ты превращаешь хотя бы малую часть меня в кого-то другого!.. Хотя бы малую часть! – С этими словами я ткнул пенисом ей в глазницы.

Закончилось это как борцовская схватка, нацеленная скорее на причинение боли, нежели на выражение любви. Когда этот уродливый акт подавления или чего-то сходного завершился, Эльза намотала прядь моих волос на палец и выговорила:

– Я знаю, ты меня любишь, Йоханнес… И порой думаю, что я тебя недостойна… Во мне есть подлость.

Вздернув бровь, я принял ее извинение, которого определенно заслуживал, и спросил:

– Неужели? Из чего это следует?

– Даже не знаю, просто иногда, время от времени…

– Ну-ну? Иногда, время от времени?..

– Как бы это сказать… – Она сделала паузу и провела рукой по грубому полу в шахматную клетку, оставшуюся от снятых каменных плит. – Если… понимаешь… учесть все, чем ты жертвовал, поступался, рисковал, занимался ради меня… И как я с тобой обращалась… Мы оба знаем, что я тебя терзала.

– Да, в моем теле память об этом свежа.

– Ну, просто… если выплывет правда… Кто ты и кто я… Вся подноготная… Вся прекрасная правда, вся жуткая правда. Помнишь, как ты однажды сказал, когда у меня не оставалось ни силы воли, ни причин жить дальше? Правда – это опасная материя, которая для жизни не обязательна. – Эльза делала упор на слово «правда», произнося его с раскатистым «р» и смакуя, как тонкое вино.

Сколько же она знала? И сколько не желала знать? Для чего открывала мне мрачные истины – чтобы я открыл ей свои? Или наоборот: чтобы позволить мне не раскрывать своих истин? Как защитник, я ее волновал. Как простой сожитель, навевал нестерпимую скуку. От героической и мощной личности опускался до заурядного типа, который к ней прикипел. Чтобы меня захотеть, ей нужно было во мне нуждаться. И все же я раскрыл ей свою правду – это требовалось мне самому.

Я пробормотал:

– Да, помню – я сморозил глупость. Ложь – необременительная попутчица, которая вытащит тебя из любой передряги. Ненадолго. Но потом она предаст и превратит твою жизнь в руины…

– Многие живые существа обретаются на руинах – это их дом. По-твоему, не допустив ни единой лжи, я смогла бы выжить? Вряд ли. Я бы просто выпорхнула на волю. Ну то есть сделала бы такую попытку, как та птичка, что выпорхнула из окна и улетела на край света, никак не поблагодарив, ни разу не оглянувшись, а просто хлопая крылышками. – Она изобразила взмахи крыльев и как будто взмыла в вышину с резким, диковатым блеском в глазах. – И разбилась бы о землю. А тут наваливается реальность – клыкастая свобода. Разум тянет книзу мысли, душу тянет книзу совесть. Если кого и сводить с ума – то одну себя. Падение с небес длится долго. – Она присвистнула, изображая нисходящий звук, и опущенными руками с силой хлопнула себя по бокам. – При ударе о землю веером разлетаются перья и косточки. Нет, Йоханнес, уж ты держи правду при себе, если хочешь удержать меня.

Сундук с просверленными для доступа воздуха отверстиями был выложен пуховыми одеялами. Я небрежно придержал крышку, запуская Эльзу внутрь. Ни один мужчина не будет раздевать Эльзу жадным взглядом – только я. Она никогда не посмотрит ни на одного мужчину, кроме меня. По ее скрытным взглядам я понял, какой уязвимой она сделалась после своих признаний – очевидно, прикидывала, не сброшу ли я ее сейчас в Дунай. Ей было никак не устроиться внутри сундука, тем более что она сильно прибавила в весе. Чтобы занимать как можно меньше места, ей приходилось до предела наклонять шею и прижимать колени к груди. Я сказал, чтобы она ни о чем не беспокоилась, и, зная, что пути назад нет, повернул ключ.