Красивые вещи - Джанелль Браун

В то время я все еще была полна решимости как можно сильнее отдалиться от своего детства. Я уделяла невероятное внимание своей внешности и фигуре и в итоге стала выглядеть копией своего идеала. Я стала стройной и очень неплохо смотрелась, одеваясь по быстрой моде^[83]. Но когда позвонил Лахлэн, я была на мели. Питалась фалафелями и лапшой и снимала квартиру в районе Флашинг с еще тремя женщинами. Я моталась из Нью-Йорка в Хэмптонс вместе с тысячами других малооплачиваемых женщин, занимающих должности ниже своего уровня образования. Носилась по магазинам, выбирала ткани для штор, заказывала итальянские диваны для пентхаусов, а самое главное – непрерывно носила кофе венти макиато своему боссу. Я превосходно овладела языком, в котором фигурировали оттенки кости, слоновой кости и яичной скорлупы. Я запоминала содержание каталогов «Сотбис» и фамилии олигархов, покупавших картины за шестьдесят миллионов долларов и секретеры четырнадцатого века, инкрустированные золотом. Я целыми днями надзирала за рабочими, занимавшимися поклейкой вручную расписанных обоев, которые затем хозяйки домов – общественные деятельницы, жены владельцев хеджевых фондов и русских миллиардеров – могли запросто велеть содрать со стен, потому что «они не такие как надо».

Я знала, что моя работа – тупик. И все же случались моменты, когда я оставалась одна в каком-нибудь из громадных домов – только я и все эти красивые вещи. И я тогда могла представить себе, что все они принадлежат мне. Я могла близко подойти к рисунку Эгона Шиле^[84], висевшему на стене в ванной комнате, могла провести рукой по карточному столику семнадцатого века, вручную инкрустированному перламутром в технике маркетри, могла посидеть в том самом кресле Фрэнка Ллойда Райта^[85], которое изучала на курсе архитектурного дизайна. Предметы, которые превосходили все остальное. Предметы, пережившие череду безразличных владельцев. Предметы, чьи долгие тайны и красота жили вопреки эфемерной природе нашего цифрового мира. Эти вещи, я знала, будут существовать, когда уже не будет меня, и я считала, что мне повезло с ними встретиться.

Миновало почти десять лет с тех пор, как моя мать сказала, что мне пора сосредоточиться на моем Прекрасном Будущем. Что ж, да, я сумела получить образование. Такое, которое позволило мне соприкоснуться с жизнью одного процента людей. Сама я такой жизнью не сумела бы жить никогда. Это было сродни тому, как если бы ты сидел в первом ряду на бродвейском спектакле и жаждал присоединиться к действу на сцене, но понимал, что лестницы, которая вознесла бы тебя туда, не существует.

Поэтому, когда я услышала незнакомый голос из динамика мобильного телефона и этот голос сообщил мне, что мать нуждается во мне, я мгновенно уволилась с работы. Мне понадобился всего один день, чтобы уложить в чемодан дешевые черные платья, отдать ключ соседкам по квартире и вылететь в Калифорнию. В то время я говорила себе, что покидаю Нью-Йорк исключительно из чувства ответственности перед матерью. Ведь у нее не было никого, кроме меня, и конечно же я была обязана о ней позаботиться. Но разве при этом я не ощущала собственного провала?

А когда в аэропорту я вышла в зал встречи, я увидела ожидавшего меня мужчину. Он стоял, забросив за плечо пиджак, и обшаривал глазами цвета льда лица прилетевших пассажиров. Наконец он остановил взгляд на мне. Едва заметная улыбка тронула его губы. Он был просто невероятно красив. Когда я его увидела, во мне вспыхнула крошечная искорка надежды и мое сердце часто забилось.

«Вы так похожи на вашу маму», – сказал Лахлэн тогда и бережно взялся за ручку моего чемодана.

«Мы совершенно не похожи», – отвечаю я, все еще хватаясь за последние остатки веры в свое Прекрасное Будущее, в котором я когда-то была так уверена.

А теперь, стоя в коттедже поместья Стоунхейвен три года спустя, я понимаю, что мы с матерью похожи гораздо сильнее, чем я когда-либо предполагала.