Дневник провинциала в Петербурге - Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин

Я помнил, что арестован, и нарушить данного слова отнюдь не хотел. Но ведь могу же я в коридоре погулять? Могу или не могу?.. Борьба, которую возбудил этот вопрос, была тяжела и продолжительна, но наконец инстинкт свободы восторжествовал. Да, я могу выйти в коридор, потому что мне этого никто даже не воспрещал. Но едва я высунул нос за дверь, как увидел Прокопа, несущегося по коридору на всех парусах.

– Вот так штука! – кричал он мне издали. – Вот это штука!

– Что такое случилось?

– А то и случилось, что никакой комиссии нет и не бывало!

– Ты врешь, душа моя!

– Нет и не бывало. Ни конгресса, ни комиссии – ничего!

– Да говори толком: что случилось?

– Случилось вот что. Сижу я сегодня у себя в нумере и думаю: странное дело, однако ж: одиннадцатый день кареты нет! Скука! Читать – привычки нет; ходить да думать – боюсь, с ума сойдешь! Вот и пришло мне в голову: не сходить ли келейным образом к Доминику – по крайности, около людей потрусь! Сказано – сделано. Надвинул, это, фуражку на глаза, прихожу, иду в дальнюю комнату – и что ж бы ты думал, вижу! Сидят это за столом: судья, который нас судил, Шалопутов, Капканчиков и Волохов – и вчетвером в домино играют. Ну, я сначала не понял, обрадовался. «Что, – говорю, – Карл Иваныч, выпустили?» Это Шалопутову-то. Молчит. Я его по плечу: выпустили, мол, Карл Иваныч? Он этак взглянул на меня да как прыснет. «Вы, – говорит, – за кого-нибудь другого меня принимаете!» – «Чего, – говорю, – за другого! Вот и они налицо!» Дальше – больше. «Я, – говорю, – из-за вас восьмнадцатый день из-под ареста не выхожу». – «Да это, – говорят, – сумасшедший! Гарсон! Пожалуйста, пошлите за городовым!» Собралась около нас публика: кто в бильярд играл, кто в шахматы – все бросили. Гогочут. Пришел хозяин. «Позвольте попросить вас оставить мое заведение». Это мне-то! «Нет, – говорю, – шалишь! Коли ты меня не уважаешь, так уважишь вот это!» И показываю ему фуражку с околышем! А кругом хохот, гвалт – хоть святых вон понеси! «Сумасшедший! Сумасшедший!» – только и слов. «Да объясни ты мне, ради Христа, – говорю я судье, – должен ли, по крайней мере, я под арестом-то сидеть?» – «Сиди, говорит, сделай милость!» Гогочут. И ведь как бы ты полагал? Вывели-таки меня, раба Божия, из заведения!

Обман был ясен. Тут только припомнились мне все аномалии, которыми – к сожалению, лишь на мгновение – был поражен мой ум во время процесса. И захватанная лампа, и продырявленные стулья, и запах жареного лука, и помой…

– Слушай, ведь нас с тобой опять надули – и, главное, надула все та же компания! – воскликнул я в неописанном испуге. – Ведь этак нам, пожалуй, в Сибирь подорожную дадут, и мы поедем!

– И поедем – ничего не поделаешь!

– Как хочешь, а надо бежать отсюда!

– И я говорю: бежать!

– Стало быть, едем!

Но Богу угодно было еще на неопределенное время продлить наше пребывание в Петербурге…

X

Нервы мои, возбужденные тревогой последних дней, наконец не выдержали. Вынести сряду два таких испытания, как статистический конгресс и политическое судоговорение, – как хотите, а это сломит хоть кого! Чего я не передумал в это время! К чему не приготовился! Перебирая в уме кары, которым я подлежу за то, что подвозил Шалопутова на извозчике домой, я с ужасом помышлял: ужели жестокость скорого суда дойдет до того, что меня засадят в уединенную комнату и под наблюдением квартального надзирателя заставят читать передовые статьи «Старейшей Всероссийской пенкоснимательницы»? Или, быть может, пойдут еще далее, то есть заставят выучить наизусть «Бормотание вслух» «Честолюбивой просвирни»? Каким образом я выполню это? Господи! Укрепи меня, просвети мой ум глупопониманием! Сердце бесчувственно и закоснело созижди во мне! Очи мои порази невидением, уши – неслышанием, уста научи слагати несмысленная! Всевидящий, спаси мя, спаси мя! спаси мя!

Даже тогда, когда я вполне убедился, что все происшедшее со мной не больше чем несносный и глупый фарс, когда я с ожесточением затискивал мои вещи в чемоданы, с тем чтоб завтра же бежать из Петербурга, – даже и тогда мне казалось, что сзади кто-то стоит с нумером «Честолюбивой просвирни» в руках и иронически предлагает: а вот не угодно ли что-нибудь понять из моего «Бормотания»? И я со страхом опять принимался за работу укладывания, стараясь не поднимать головы и не оглядываться назад. Но вот наконец все уложено; я вздыхаю свободнее, зажмуриваясь бегу к постели и ложусь спать с сладкою надеждой, что завтра, в эту пору, Петербург, с его шумом и наваждениями, останется далеко позади меня…

Надежда тщетная. Хотя я заснул довольно скоро, но этот сон был томителен и тревожен. Сначала передо мной проходит поодиночке целая вереница вялых, бесцельно глядящих и изнемогающих под игом апатии лиц; постепенно эта вереница скучивается и образует довольно плотную, темную массу, которая полубезумно мечется из стороны в сторону, стараясь подражать движениям настоящих, живых людей; наконец я глубже и глубже погружаюсь в область сновидений, и воображение мое, как бы утомившись призрачностью пережитых мною ощущений, останавливается на единственном связном эпизоде, которым ознаменовалось мое пребывание в Петербурге. Эпизод этот – тот самый сон, который я видел месяцев шесть назад (см. выше: глава IV) и в котором фантазия представила меня сначала миллионером, потом умершим и, наконец, ограбленным.

Молодой человек, взявший на себя защиту интересов сестриц, оказался прав: роббер не весь был сыгран – сыграна была только первая партия. Месяца через три приговор присяжных был кассирован, и бессмертная душа моя с трепетом ожидала новых волнений и тревог. Эти тревоги были тем естественнее, что дело мое, совсем неожиданным для меня образом, вступило в новый фазис, в котором сестрицы, законные наследницы моих миллионов, были оттеснены далеко на задний план, а на место их, в качестве гражданских истцов, явились лица, так сказать, абстрактные и, во всяком случае, для меня посторонние. Характер дела окончательно изменился: вместо гражданского процесса на сцену выступило простое, не гарантированное правительством предприятие, в котором на первом плане стояло не то или другое решение дела по существу, а биржевая игра на повышение или понижение. Основной капитал – миллион в тумане; акций выпущено десять тысяч по семидесяти рублей за сто; в ожидании кассационного решения биржа в волнении: «покупатели» 71 3/4, «продавцы» 72 1/8, «сделано» 71 7/8. Затем: разносится слух, что кассационная жалоба уважена – «покупатели» 78 7/8, «продавцы» 79 7/8, «сделано» 79 1/2, разносится новый слух, что гражданские истцы нашли каких-то неслыханных и притом совершенно достоверных лжесвидетелей – «покупатели» 82 3/4, без продавцов; еще разносится слух: лжесвидетели, отысканные гражданскими истцами, оказываются недостоверными – «продавцы» 62 3/8, «покупатели» 58 3/4, «сделано» 59 1/2. И так далее. Можно себе представить, с каким лихорадочным любопытством должна была следить за этими изменениями бессмертная душа моя!

Я не помню подлинных выражений кассации, но приблизительно смысл ее был следующий. Прежде всего постановка вопросов, сделанных на первом суде, признана совершенно правильною. «Хотя невозможно не согласиться, – говорилось в решении, – что в столь запутанном, имеющем чисто бытовой характер деле, каково настоящее, постановка вопроса о том, согласно ли с обстоятельствами дела похищены подсудимым деньги, представляется не только уместною, но даже почти неизбежною, тем не менее в судебной практике подобное откровенное обращение к присяжным заседателям представляет нововведение довольно смелое и, во всяком случае, не имеющее прецедентов. То же самое следует сказать и о другом вопросе, предложенном присяжным заседателям: не поступили ли бы точно таким же образом родственницы покойного, если б были в таких же обстоятельствах, в каких находился подсудимый? Он правилен, но чересчур уже нов. Оба вопроса грешат не столько со стороны уместности, сколько со стороны необычности и несоответственности тем правилам, которые предписываются издавна заведенными порядками канцелярского производства. Чтобы подобная постановка возымела надлежащую силу, необходимо, чтобы последовательно несколько составов присяжных заседателей