Vremena goda - Борис Акунин

Стоит мне дать памяти волю, и она, будто диаскоп, начинает показывать цветные слайды.

Пара коршунов над верхушками в синем окошке, окаймленном светлой зеленью лиственниц. Стая белых цапель на берегу черного таежного озера, не помеченного на карте. Поляны какой-то непристойно сочной красоты, луга с преобладанием красных и оранжевых цветов, названия которых я не знаю.

Я гляжу вокруг и думаю: «Что названия цветов? Я здесь вообще ничего не знаю, словно прилетела на незнакомую планету. Двадцать семь лет я прожила в убеждении, что Земля – большой-пребольшой город, густо населенный людьми, а по краям этого мира есть, кажется, какие-то степи, моря и леса, но большого значения они не имеют. А оказывается, Земля – это огромный лес, и люди тут совершенно не важны и не нужны». (Скоро Сандра поплывет на пароходе через три океана, и тогда она поймет, что Земля – не город и не тайга, а море, по которому разбросаны большие и маленькие острова.) Оборачивается Иван Иванович:

– Ты дышишь? Правильно дышишь? Я обослышу, что ты устала, а путь еще долгий. На привале я прибавлю тебе сил.

Привал. Бао повел животных к ручью. Мы с Иваном Ивановичем вдвоем.

– Жизнесветом можно делиться с другим человеком, – говорит он, – если ты этого хочешь и если человек согласен, но для этого нужно сотворить кольцо.

Он снимает сапоги, чулки и мне тоже велит разуться. Мы садимся друг напротив друга, упираемся подошвами, он берет меня за вытянутые руки, велит изогнуть спину дугой, опустить голову, закрыть глаза и ни о чем не думать. Я очень стараюсь ни о чем не думать, но это трудно, потому что в мою беззащитную шею и голые щиколотки впиваются десятки маленьких жал. И все же что-то во мне происходит. Через пять или десять минут (а может через час, не знаю) мы расцепляемся и я чувствую себя так, словно крепко выспалась.

Хорошее воспоминание. Оно освежает меня и восемьдесят лет спустя.

Мы прошли пятьсот километров, ни разу не встретив людей, хотя время от времени натыкались на следы их присутствия: кострища, наскоро сколоченные охотничьи балаганы, иногда – пустые консервные банки. Но селений на нашей дороге не попадалось. Сначала я думала, что Бао специально ведет нас в обход человеческого жилья, получив соответствующие инструкции, но наш проводник, пожалуй, был слишком тускл рассудком и вряд ли понял бы подобное указание. Нет, это Иван Иванович всё время был настороже и следил, чтоб никто нас не видел.

Бао отлично знал все тропы, перевалы, удобные для ночевок места, но в некоторых случаях Иван Иванович вдруг окликал его и велел остановиться. Какое-то время сидел в седле неподвижно, чуть откинув назад голову – я уже знала: «обослушивается» – и приказывал свернуть влево или вправо. Немой никогда не выказывал недовольства, просто слушался. Он, пожалуй, был чем-то похож на «скучного духом» Бурлака, замыкавшего наш маленький караван.

Когда такое случилось в первый раз, нам пришлось сделать довольно большой крюк через чащу, и я спросила, чем это вызвано.

– Опасные люди, не знаю кто, – коротко ответил Иван Иванович, – их лучше обойти.

Я напомнила ему, что он не позволил мне купить в дорогу ни карабин, ни хотя бы пистолет, и теперь нам нечем себя защитить ни от лесных хунхузов, ни от медведя.

– Лучшая защита от опасности – избегать ее, – улыбнулся он.

Даже сейчас, когда я и сама обладаю развитыми биорецепционными способностями, мне непонятно, как был устроен его внутренний механизм, помогавший нам не попасть в беду. Ну, эманацию человека или хищного зверя он, допустим, чувствовал на большем, чем я расстоянии – ладно. Но однажды, еще в горах Хингана, нам нужно было спуститься в ущелье, чтобы пересечь в мелком месте быструю речку. Мы с большим трудом, спешившись, добрались до самого низа и даже уже вошли в холодную воду, как вдруг Иван Иванович остановил нас, молча постоял и сказал, что надо искать другую переправу. Чертыхаясь, я шла по камням, вся вымокшая от клубившейся над берегом водяной пыли. Вдруг сзади раздался оглушительный грохот. Со скалы покатились камни, и их осыпью накрыло тропинку, по которой нам пришлось бы подниматься. Не вызывает сомнения, что рецепция у Ивана Ивановича была исключительной интенсивности и возможно даже не совсем той природы, что у меня. Теперь уж никто этого не разъяснит.

Только один раз Иван Иванович не почувствовал близости поселения. Это было уже в конце нашего пути, на шестой или седьмой день. Тропинка вывела нас из лесу на огромную поляну, надвое разделенную рекой, и я увидела в двухстах или трехстах метрах самую настоящую русскую деревню: избы, околица, деревянная церквушка. Бао шел себе, как ни в чем не бывало, ведя за собою мула, невозмутимо перебиравшего мохнатыми ногами, но и седок Гомера не выказал ни малейшего беспокойства.

– Мы едем в станицу? – поразилась я. – Эти люди нам неопасны?

По домам, по восьмиугольной форме приземистой бревенчатой церкви было понятно, что это не деревня, а именно станица. После Гражданской многие казаки, воевавшие против красных, ушли на эту сторону вместе с семьями и расселились вдоль границы, чтобы оставаться как можно ближе к родным местам.

– Ты ошибаешься, там нет никаких людей, – удивился Иван Иванович.

Скоро я поняла, что он прав. Станица была безлюдна и, видно, уже давно.

Улица заросла бурьяном, в избах кое-где щерились осколками разбитые окна – то ли градом поколотило, то ли вороны клювом пробили.

Причина, по которой отсюда ушли жители, объяснилась, когда мы приблизились к колокольне. Немногим выше других домов, крепенькая, добротная, она была больше похожа на сторожевую башенку. Окованный медью крест покривился набок, к нему от земли зачем-то тянулся канат. Я подняла глаза и вскрикнула. На канате, перекинутом через крест, висел скелет в темном, бесцветном балахоне, который когда-то был рясой.

Всё стало ясно.

Три года назад, во время войны Чжан Сюэляна с Советами из-за контроля над КВЖД, Красная Армия нанесла несколько ударов по маньчжурской территории. Одной из задач было уничтожение станиц, откуда казаки совершали партизанские рейды на советскую сторону. То же самое несомненно произошло и здесь. Очевидно, все жители ушли заранее, а священник по какой-то причине остался… Непонятно только, почему большевики не сожгли поселок. Может, получили срочный приказ уходить? Во всяком случае, казаки в станицу больше не возвращались, иначе мертвец не висел бы до сих пор на кресте.

Помню, как мы отдалялись от гиблого места, и я ни разу не оглянулась. Нет у меня желания и теперь задерживаться в этой точке воспоминаний. Меня привлекают не события долгого пути на реку Мохэ, ничего особенно значительного там не произошло. Я хочу снова услышать голос Ивана Ивановича.

Днем, в седлах, двигаясь гуськом, мы молчали. Громко говорить не следовало – звуки в тайге разносятся очень далеко, к тому же Иван Иванович всё время был сосредоточен, «обослушивался». Ночью, после ужина, я от усталости почти сразу отключалась – речи старика действовали на меня, как снотворное. Значит, нужно попасть в какой-нибудь из полуденных привалов.