Изумительное буйство цвета - Клэр Морралл

Мы с Джеймсом едем на поезде обратно в Бирмингем. Он сидит напротив и ничего не говорит, а если и заговорит — я все равно его не услышу. Я очень далеко отсюда, затерялась в тишине, образовавшейся у меня внутри.

Странно, но после заявления отца вслед за первоначальным шоком пришло облегчение. Все в порядке, подумала я. Теперь я не должна принимать ее за свою маму. Больше мне не нужно так стараться. Мои ноги стали слабыми, и я порадовалась, что не стою в данный момент. Но потом я все равно была вынуждена подняться, потому что почувствовала приступ тошноты. Я бросилась на улицу как раз вовремя, и меня вырвало на умирающие дедушкины розы. Бутерброды с яйцом, хрустящие соленые чипсы, пирожные, «Черри Бейквел» — все это, частично переваренное, после болезненных приступов рвоты оказалось на камешках с пляжа.

Я прислонилась к стене дома и постаралась не думать о беременности. Чувствовала, как с меня капает пот, но при этом мне было ужасно холодно. Я посмотрела вдаль, на море, которое постепенно переходило в небо, так что невозможно было различить, где кончается одно и начинается другое. Эта серость была более пустынной, чем раньше, в ней не было прежней живости. Мертвая, сухая серость, она окружала меня, просачивалась внутрь, сливалась с моей собственной мрачностью. Я не могла унять дрожь.

Только потом я поняла, что рядом со мной стоит Джеймс. Какое-то время я не обращала на него внимания, но он не уходил, и я не противилась тому, чтобы он оставался рядом, пока я пытаюсь унять дрожь.

Может, другие тоже выходили, посмотреть, все ли со мной в порядке. Может, и папа выходил. «Китти!» — возможно, говорил он, но я его не слышала.

Я считала его единственным, он был для меня сразу двумя родителями: и папой и мамой. Я принимала все его неудачи, его эксцентричность, вспышки его необоснованного непродолжительного гнева, потому что он был моим отцом, а он в течение всей моей жизни притворялся. Я думала, что в наших отношениях есть нечто особенное, потому что я самая маленькая. И я сама для себя придумала, что напоминаю ему Маргарет.

Я думала о том, как же разумно себя вели все мои братья, как это у них не проскользнуло даже намека на то, что они на самом-то деле мои дяди. Дяди — это совсем не то что братья. Я пыталась присмотреться к ним вновь: Адриан, который привозит мне кувшинчики со всего света, предоставляющий мне убежище Джейк, Мартин, который берет меня путешествовать на грузовике, Пол, выдвигающий лестницу прямо к чердаку. Братья, которые встречают меня из школы. Братья, которые на самом-то деле мне не братья.

— Я хочу домой, — сказала я Джеймсу.

А после этого, непонятно как, я обнаружила, что еду в такси, со своим пальто, чемоданом и Джеймсом.

— Ты знал о моей матери? — спросила я Джеймса, пока мы неподвижно сидели друг возле друга.

Он отвечал с нехарактерным для него раздражением:

— Конечно же нет. Не думаешь ли ты, что все это время я тебе врал?

О моем отце и братьях этого не скажешь. И как же глупо я, должно быть, выглядела, когда расспрашивала их о моей матери, которой, как я полагала, была Маргарет. Может, они описывали при этом Дину. Я даже не знаю, кто же для меня мама в моем сознании — Маргарет или Дина.

Платформа забита студентами и завалена их рюкзаками, сумками и чемоданами. Мне захотелось сесть, но места нигде не было, поэтому мы облокотились на огромную трубу, которая проходила в конце платформы, вокруг нас свистел ветер. Та серость приехала вместе со мной и обосновалась на вокзале. Поезд опаздывал, и все нервозно слонялись вокруг, сверяя часы, то и дело поглядывая на подвесные мониторы, сообщавшие, что поезд задерживается на десять минут, затем на двадцать, на тридцать. Я оглядывала людей вокруг, опасаясь увидеть среди них братьев или отца. Все это было ненастоящим. А все продолжали что-то делать и делать. Все продолжали лгать.