Обитатели потешного кладбища - Андрей Иванов

– Да.

– Ну, там только и встретишь такое, на родине. А здесь скоро все офранцузятся. Ничего за душой не останется. Будут парикмахерами да официантами. Одним словом, слугами, без права на слово. Да и к чему оно им – сказать-то нечего, русский скоро забудут. Приходите к нам завтра. Мы тут собираемся. Обо всем об этом говорим. К нам гость придет. Особенный, духовный. Из Англии. Мы с ним с довоенных времен знаемся. Переписывались. Хочу вас с ним сблизить. Вы, Александр, говорили, что вам католики угодили. Вот с ним поговорите. Он в оксфордском аббатстве живет, духовную работу написал о святом Августине. Очень интересный человек. Вот увидите.

– Англичанин? – спросил Глебов.

– Кто?

– Знакомый ваш.

– Да нет же – русский! Стал бы я с англичанином дружбу водить. Скажете тоже.

– Спасибо за приглашение, Арсений Поликарпович. Придем обязательно, – пообещал Глебов и, видя, что старик поднялся, тоже встал, пожал ему руку. – Духовное общение, это нам нужно. А то одичали на войне и в лагерях…

– О том и речь. Только это, Александр, побрейтесь… что ли…

– У него руки трясутся, Арсений Поликарпович, вот и не бреется. Я его побрею. Сделаю, как в московской цирюльне! С тепленьким полотенцем!

– Вот и ладно, – засмеялся Боголепов. – А я утюг дам, погладьте вашу одежду заодно уж.

– Ух, Сашка, – вздохнул Глебов, глядя в окно старику вслед. – Ну, ты угодил в цветник…

Александр тоже посмотрел в окно – на улице были две сестры; он смутился, отошел и сказал хмуро:

– Чай пить садись.

– Он женить тебя хочет.

Крушевский поморщился.

– Честное слово, брат. Не успеешь оглянуться, как женят!

– Ну, не болтай…

Утром Егора не было. Пришлось к Боголеповым идти одному. Пресловутый гость уже был на месте: важно сидел за столом в снопе радужных бликов, которыми осыпала его большая безвкусная люстра (когда наверху пробегали, люстра вздрагивала, легонько дребезжа, и образ незнакомца, точно отражение на воде, колебался). Это был маленький, хрупкий и, должно быть, очень болезненный человек; лет сорока, может быть, сорока пяти, с едва наметившейся плешью, седенькой козлиной бороденкой, узким желтовато-пергаментным лицом, жалобно слезящимися собачьими глазками и изумительно тонкими – возможно, выщипанными – бровями. Пуговицы и карманы его когда-то шикарного английского костюма много раз подшивали. Гость был простужен и тянул носом, словно принюхивался; жадно вцепился в руку Крушевского и заговорил негромкой скороговоркой.

– Алексей Петрович Каблуков, почетный секретарь Общества святого Иоанна Дамаскина в Оксфорде. – Рука была немного влажная, холодная, клейкая. Заглядывая в глаза снизу вверх, Каблуков осыпал Александра словами: – Очень рад, Александр Васильевич, вы и представить себе не можете, как я рад, дорогой друг! Какая честь! Наш дражайший Арсений Поликарпович мне многое рассказал, о ваших подвигах, о боях под Льежем, о невзгодах, что выпало вам перенести в лагерях. Драгоценный мой, если бы вы знали, как ждал я этой встречи! Мы о героях бельгийской армии наслышаны, но не встречали ни одного из вас. Да что мы в Англии видели-то, кроме падающих бомб и пожарищ? Что нам о войне известно? Только заслышали вой сирены, дружно бегом в убежище. И сидим как мыши. Слушаем, как Илья-пророк в колеснице по небу разъезжает. Эх! То ли дело вы! Лицом к лицу с врагом побывали. О вас и ваших братьях много писали… Да, стойко держались форты, это же легенда! Несмотря на смехотворность боевого арсенала… Неужто правда, будто у вас были пушки девятнадцатого века?

– Конечно, правда, – влез старик Боголепов, – барон Деломбре мне рассказывал, что своими глазами видел в форте Шоненбурга стодвадцатимиллиметровые орудия de Bange.

– Милый мой Арсений Поликарпович, это ж никому, кроме вас, и не понять.

– А я вам сейчас скажу. Это пушки образца 1878 года!

– Да неужто?!

– Креститься не стану, но покойному барону верю. В тридцатых годах он объездил всю Линию Мажино. Слышали бы вы, как он возмущался! У него на то были причины. Гаубица Деломбре – его собственное изобретение! Очень он хотел ее там поставить. Говорил, без нее никак нельзя. Кто б его слушал! Ах, красавица-гаубица была, эх… Я тоже принимал в этом участие… кое-что внес… Как он сокрушался: форты без противовоздушной обороны! Слыханное ли дело в современной-то войне! Немцы летали на фанерных самолетиках, фотографировали и посмеивались: la Ligne Maginot… Вот вам и Мажино!

– Ах, горемычные! – вздохнул Каблуков. – Вот какое унижение выпало вам, Александр Васильевич! – Каблуков повернулся боком к старику, оттеснил его, схватил стул. – Ну, садитесь, Александр, ко мне поближе. Какая честь, какое это счастье посидеть рядом с героем…

– Я самовар принесу, – буркнул Боголепов и вышел. Каблуков продолжал лепетать:

– …мы в Англии настоящего немца разве что в кинотеатре видели, а на вашу долю выпало с ним лоб в лоб… Как вам они?

– Кто?

– Немцы… Что скажете? Они – настоящие воины или как?

– Настоящие.

– Да?

– Да.

– И все-таки мы немца побили! Побили мы немца, – и еще раза два Каблуков произнес негромко: «мы дали немцу», «мы разбили немцев».

Вошла с тарелками Катерина – и негромко запела. Они посмотрели на нее, она пела и невозмутимо расставляла тарелки. Любовь Гавриловна шикнула на нее: «не видишь люди разговаривают»; девушка сказала «пардоннэ-муа» и ушла; «простите ее, господа», сказала Любовь Гавриловна (Крушевский отметил, что она при этом не подняла на них глаз; сухонькая женщина, сутулая, цветом лица, безбровостью и смиренным видом похожа на монахиню; должно быть, набожная слишком).

– Мда, – сказал Каблуков и неожиданно встал. – Сидите, сидите, мой друг! Это я так. Монашеская привычка – ходить, думать и ходить… Я ведь в монахах был, в Псково-Печорском монастыре. Да только меня в мир служить отправили, так и скитаюсь с тех пор, с тех самых пор… Это ж сколько воды утекло? – Сам себя спросил он, остановился, картинно посмотрел в потолок (а брюки-то какие мятые!), на секунду задумался и снова пошел. – Двадцать лет, двадцать лет промелькнуло, а привычка шагать так и осталась. – На его ногах были большие носки из собачьей шерсти (точно такие же Боголеповы подарили Александру) и крупные «финские» тапки с задирающимися кверху носами, какие делал Арсений Поликарпович с женой на продажу. Каблуков прохаживался по гостиной, самодовольно поглядывая на суету Боголеповых, причиной суеты он, несомненно, полагал себя. Места в гостиной было мало, круглый стол занимал почти все пространство, но Алексей Петрович был настолько субтильным, что запросто разгуливал без чувства стеснения. – Меня и мои обычаи тут уже знают. Не в первый раз приезжаю, не в первый раз им приходится меня принимать. И то верно, не сидеть же мне на одном месте! В аббатстве! Надо в люди выходить, говорить, мыслями обмениваться… Ездить надо! Таков наш труд, такова миссия… Дела в нашем Обществе идут не очень… На последней интернациональной ассамблее было совсем немного людей, хотя темы обсуждали как всегда глубокие, исторические, глобальные… Ну, так и личности к нам приезжают такие – космополиты, философы с большой буквы… Правда, все меньше и реже удается собрать. Каждый своими делами занят. Кто на конференции Объединенных Наций, кто в ЮНРРА… Вот мне интересно, что люди в Париже думают. Война-то не сегодня завтра кончена будет. Думали ли вы? Нет, я не к вам обращаюсь. Это я так, собираюсь с мыслями, размышляю вслух, разминаю конечности. Мысль пока ходьбой не разгонишь, она так и кочевряжится. Смотрите, говорю я им, здешним русским поселенцам, как только Германию дожмут, французы или те же фламандцы о вас забудут. Все иностранцы, каковыми мы на самом деле являемся, в день обузой станут. Лишние рты никому не нужны. Они с удовольствием от вас отвернутся, моментально вычеркнут из памяти, невзирая на ваши, дорогой друг, подвиги. Они быстренько забудут о том, что вы с ними бок о бок в резистансе, в окопах, фортах кровь свою русскую проливали. Ведь так? Они забудут всё! Поверьте мне! И кто тогда вспомнит о вашем подвиге? Кому вы нужны? Никому! В какую историческую книгу впишут ваше имя, ваши героические деяния? Россия… – И второй раз, более протяжно: – Россия – вот где нас ждут. Русский народ – во-от кому мы нужны! В «Историю государства Российского» – в эту самую книгу ваш подвиг вписать надо! Нечего себя по европам-америкам разбазаривать! Наш опыт, наше знание, умение, навык… Простите, пожалуйста. – Каблуков вытянул платок, приложил к носу и выскочил из комнаты, раздался громкий чих, похожий на опереточный смех, еще хихиканье и затем протяжное сморкание, через минуту Алексей Петрович вновь появился, с зардевшимся носом и увлажненными глазами. – Простите, пожалуйста, уважаемый Александр Васильевич, простуда, здешняя погодка не для меня. Эх, Париж, Париж…