Как все это начиналось - Пенелопа Лайвли

— Понятия не имею. A-а, да вот он.

Они услышали, как входная дверь открылась и закрылась. У Марка теперь был свой ключ.

Молодой человек заглянул в кабинет Генри:

— Доброе утро всем. Ой, как здорово! Я вижу изрядную порцию мемуаров. Ужасно интересно.

— Да уж, — ответил Генри. — Гейтскелл. Я всегда был уверен, что его перехваливают. На самом деле очень обыкновенный тип. Роуз, должно быть, удивится.

Марк улыбнулся ей:

— Как вам невероятно повезло, Роуз. Вы ведь первый читатель.

Роуз не ответила. Она вышла из комнаты, унося с собой репутацию Хью Гейтскелла и пачку писем.

Марка очень мало интересуют мемуары Генри. Возможно, ему вообще лучше от них дистанцироваться, когда выйдут в свет. Если такое вообще случится. Невыгодно считаться учеником старика, чья теория полностью дискредитировала себя. Но пока Генри ему нужен. Во-первых, как источник финансирования, во-вторых, в связи со статьей о плагиате, после которой имя Марка заметят и он приобретет полезные связи в научной среде. Если повезет, будут отклики, и уж тогда Марк приведет новые, весьма изящные доводы. Вообще-то, статья почти готова. Навести окончательный глянец — и можно отсылать в журнал, предлагающий самые выгодные условия. На это потребовалась всего неделя.

— А у вас как продвигается? — благостно поинтересовался Генри.

Марк озабоченно наморщил лоб:

— Довольно трудно. Надо правильно расставить акценты. Поговорить о плагиате в исторической науке вообще. Это будет фон для спора Беллами и Картера. Я бы попросил вас ознакомиться с рукописью, когда она обретет хоть какие-то очертания.

— Конечно-конечно, — просиял Генри, и Марк отправился к себе, продуктивно работать над шотландским Просвещением, которое продвинет его по карьерной лестнице.

Карьера Марка зависит от этого ненадежного болота — от прошлого. Он очень хорошо знал, что ни одному свидетельству нельзя верить до конца. Ну и прекрасно. Для того и существует история — байки разной степени достоверности, роскошная пища для внимательного аналитика-обличителя из следующих веков. На этом делались ослепительные карьеры, и Марк очень рассчитывал выстроить на этом свою. После Шотландии можно будет перескочить через канал, пощипать немного Великую Французскую революцию. К тому времени он уже надеялся пристроиться где-нибудь в Уорвике или Йорке, а может, стать членом Оксбриджского сообщества.

Марк уселся за компьютер, начал просматривать то, что написал вчера, и вдруг почувствовал чье-то присутствие. Это была Роуз. Она что-то искала в книжном шкафу у двери. В Лэнсдейл-Гарденс было полно полок в самых неожиданных местах. С самыми разными книгами, расставленными без всякой системы. Кстати, какая мысль! Закончив с архивом, можно взяться за библиотеку Генри. Еще несколько месяцев финансирования.

— Могу я вам помочь, Роуз?

— Только если вы знаете, где находится генеалогический справочник «Дебретт» за тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Генри нужно кое-что проверить. Срочно.

— Давайте посмотрим. Кажется, мне он не попадался. — Марк тоже подошел к шкафу. — Довольно разношерстная библиотека, должен сказать.

— Разношерстная? — Роуз, казалось, раздумывала над таким словом. — Что ж, судя по всему, этой книги здесь нет.

Она сказала это как-то чуть более отстраненно, холодно, чем обычно.

«Ничего, я найду к ней подход», — подумал Марк.

— Вы так внимательны к нему, Роуз. А ведь он не самый приятный из работодателей.

Она метнула в него быстрый взгляд. Марк решил, что слишком далеко зашел. Но нет — Роуз лишь слегка улыбнулась, пожала плечами и ушла.

— Сегодня чудесный день.

— Конечно, прекрасный. — Он на секунду взял ее за руку, как бы помогая преодолеть бугристую часть тропинки.

Вокруг них простирался Хэмпстед-Хит в разгаре лета, утопающий в зелени, полный птичьего щебета и жизни. Лондон лежал где-то внизу — нечто голубоватое, отдаленное, запутанное.

— Это, наверное, очень по-английски. Мы говорим о погоде.

— Знаете, о погоде говоришь, когда не знаешь, что сказать, — выдавила Роуз.

Или когда сказать надо так много!

Антон улыбнулся. Роуз видела, что он прекрасно понял, что она имела в виду.

— Сегодня прекрасный день, потому что суббота. Я всю неделю знал, что суббота будет прекрасной. В среду шел дождь. Когда дождь, на стройке грязь, грязь, грязь. Я говорю мастеру: «В субботу — солнце». Но он не интересуется.

— Наверное, в субботу ему предстоит что-то неприятное.

— Нет, я думаю, он существует только в будни. Невозможно, что у него есть жена, семья, своя жизнь. В выходные он — пфф! — исчезает. Но скоро, может быть, я смогу сказать ему «прощай».

— Еще одно собеседование?

— Следующая неделя. Те — нет, они меня не взяли. Отдали эту работу кому-то другому, но были любезны. Сказали, что я хорошо справился, что они сообщат другой фирме, чтобы на меня посмотрели. Так что… я надеюсь.

— И я. Да, я тоже очень надеюсь… Если мы пойдем этой дорогой, то выберемся к месту, где можно посидеть, — сказала она. — Помню, я водила сюда Люси и Джеймса. Да, это там, выше. Они всегда лазали вон по тому мертвому дереву, которое лежит на земле. Очень хорошо для детишек. Как странно — столько лет прошло, а оно все еще здесь, это дерево, на том же месте.

— Мертвое дерево не может уйти. Разве что кто-нибудь возьмет его и сожжет.

— Мне кажется, что оно здесь лежит на пользу окружающей среде. Место, где могут прятаться птицы и насекомые. Ну и дети, конечно.

— Это лучший… парк, который я видел. — Он показал рукой на просторы Хэмпстед-Хита, на серо-голубой город на горизонте. — Вы всегда приводите меня в хорошее место. В Лондоне их так много.

— Да, мы избалованы, у нас богатый выбор.

Роуз вдруг мысленно увидела своих детей снова маленькими, играющими на этом дереве. Теперь она здесь с Антоном. Идет по собственным следам.

— Ваш выбор всегда хороший. — Он улыбнулся. — Вот, я все сохранил в голове: Музей Виктории и Альберта, Ричмонд-парк, другой парк, где… где собаки и столько людей бегают.

— Гайд-парк.

— Да. Вот сколько у меня есть, чтобы помнить. Собаки. Спаниель? Правильно? Терьер и немецкая овчарка. Олени, перепеловые яйца, блюдо с птичками в музее. Я это прямо вижу.

— А здесь у нас длиннохвостые попугаи, — сказала Роуз. — Посмотрите, вон там, на дереве. Маленькие зеленые птички.

— Я думал, это не британская птица.

— Нет. Видимо, они вырвались на свободу, размножились, и теперь здесь целая популяция.

— Так, значит, они иммигранты. Попросили политическое убежище? Или по экономическим причинам, как я?