С волками жить - Стивен Райт

Председательствующим священником в тот вечер был преподобный Бастер Мэхони, дипломированный бухгалтер, член «Анонимных игроков», почетный помощник шерифа Локлина и лицензированный выпускник «Религиозной фермы Элко» – комбинации монашеского приюта, центра душевной аэробики и фабрики по производству дипломов. Преподобный Мэхони обладал довольно-таки обвислой великоватой личностью, из нее постоянно выпадали сюрпризы или же ненароком в ней обнажались. Когда его представили Тому и Каре, он принялся рассказывать им байки потерянных лет в Л.-А., когда был «по части» смерти, работая на закраинах скидочного похоронного бизнеса: посреди панегирика убиенному сбытчику наркотиков срабатывает пейджер покойного, плакальщики разражаются хохотом, Мэхони на весь остаток службы так теряется, что путает имя дорого усопшего с тем, кого он отпел двумя часами раньше, а затем несколько дней потеет от страха того, что́ оскорбленные друзья сбытчика способны с ним сделать. В бракосочетаниях, промышленности посчастливее, он еще не совершил ни одной ошибки. Всего через пару минут после знакомства с Томом он уже называл его Джерри.

Для церемонии своей Том и Кара выбрали футуристическую каплицу, поскольку будущее, как пояснила Кара, цитируя безумного голливудского пророка Крисвелла из печально известного фильма «План 9 из открытого космоса», это «где вы и я проведем все наши оставшиеся жизни, хотим мы того или нет»^[97]. Помещение представляло собой закрытый куб из зеркал, украшенных бессчетными гирляндами бегущих огоньков; выжившие говорили о том, что их заперли в пустом казино без людей, бесконечно растянутом в пространстве, или же поймали в чокнутую видеоигру, где все лазеры нацелены прямо на тебя. Громкая фоновая музыка была попурри тем из классических научно-фантастических фильмов, самому юному – по крайней мере два десятка лет, отчего бестрепетный матримониальный путешественник оказывался в странно дезориентирующем подвешенном состоянии: будущее и его звуковая дорожка уже настали и ушли в прошлое, в некоторых случаях – слишком далеко даже за рождение невесты или жениха. Преподобный Мэхони – яблочное пузико, жирноватые грудки и прочее, – застегнутый в облегающий скафандр на молниях, вел церемонию как будто бы с мостика космического корабля «Предприятие»^[98]; за спиной у него вместо зеркального стекла сплошная стена телевизионных экранов увеличивала, отражала и удваивала каждую брачную дрожь и судорогу – внушительный технический довесок к общим тревожности и смущению.

Счастливая пара сочинила себе собственные обеты: она отчетливо декламировала по памяти голосом, загустевшим от чувства, о своей пылкой верности этому чужаку с востока, больше ей не чужому, человеку необычному, заслуживающему больше счастья, нежели она способна подарить, но тем не менее он точно обретет в ее обществе, покуда способна она дышать, преимущество дома, здравое управление финансами и всю любовь, какая ему когда-либо понадобится – безвозмездно, – а он запинчивым ритмом читал по тексту, накорябанному его дрожащей рукой на листке с шапкой гостиницы, клянясь посвятить свою силу яростной защите их непрекращающегося блаженства, обещая почитать ту снежиночную неповторимость, какой была Кара, лелеять совершеннейшую неподкупность ее мотыльковой души.

Они обменялись своими «да», преподобный Мэхони разразился надрывным кашлем, огни бросились гоняться друг за другом по стенам со все большей скоростью, скрытые громкоговорители завибрировали от звукоусиленной натуги темы из «Запретной планеты»^[99]. Когда молодожены поцеловались, помещение пробило электрическим зарядом – гениталии всех присутствующих осветились кратким розоватым сиянием.

Новобрачная была в экстазе.

– Сегодня утром я встала еще Карой Лэмм, – гордо объявила она, – а вечером лягу спать миссис Том Хэнной. Ни одна другая женщина во всей стране не может такого утверждать. – Чудесное цветение у нее на лице, обновленные щеки, яркие, как плоть сырых лепестков, печатка ритуала, вдавленная в живую плоть так, чтобы все отмечали и сразу же понимали оживляющую власть церемонии, повторение правильного слова и жеста открыло контур в проходе времени, пробу вечности в тургоре сердца.

Органистка сегодняшнего вечера миссис Билли Хардуик, двоюродная бабушка Никки и наперсница ее детских лет, заплакала – но, с другой стороны, плакала она на каждой свадьбе, а их она посетила несколько тысяч.

Том перед уходом выразительно поцеловал каждую женщину в часовне, включая Джесси, просунув ей в рот чуть неожиданного языка, рука легчайше поблудила ей по заднице.

– Тошнотина, – объявила Никки, радуясь, что они ушли.

– Сколько ты им дашь? – спросила Джесси.

– Смеешься, что ли? В той игре, которую ведет эта женщина, нет шансов. Там, куда она движется, нет победителей. Мистер Облом. Ей еще повезет, если на ней рубашка останется.

Час спустя, когда заря выстраивала драный мир за ее окном по стойке смирно, Джесси, прилежно стирая обычное вечернее скопление мазков и отпечатков со стеклянных витрин, обнаружила пропавшие кольца – с полдюжины или около того самых дорогих: «Золотой ливень», «Райская птица», «Хрустально-синий экстаз», «Огненный венец». Ей хотелось ошибиться, выяснить, что она их куда-то не туда положила, обсчиталась в своем по сути взаимозаменяемом ассортименте, но тут же поняла, что никакое количество беспочвенных мечтаний, проверок, перепроверок полок не способно будет стереть упрямого факта утраты, пялящегося на нее с издевательски пустых ячеек в лотках с драгоценностями. Этого никак не избежать. Ее ограбили. Нужно сообщить Никки.

Вышло скверно.

Никки уставилась на улики так, словно неразбавленной воли ее было достаточно для того, чтобы физические предметы материализовались вновь.

– Папка весь на говно изойдет, – сказала она.

– Прости.

Она посмотрела на Джесси так, словно та была очень юным ребенком и очень ее разочаровала.

– Как ты могла?

– Как я могла что? – Голос у Джесси повышался на каждом слоге. – Ты себя ведешь так, словно я сама эти чертовы камешки сперла.