Журнал Виктора Франкенштейна - Питер Акройд

— Сердце мое в полной исправности, сэр.

— Как бы то ни было, я могу облегчить напряжение этого нерва. Полагаю, вам доводилось пробовать опийную настойку?

— Мне давали ее. Когда у меня была горячка.

— У меня имеется нечто получше. У меня есть порошок собственного изготовления, который следует смешивать с опиатом.

— Вы предписываете это средство и ему? — Я взглянул на Байрона, погруженного в беседу с Биши, и услышал, как он произнес фразу «современный Прометей».

— Разумеется. Он называет его своею музой.

— И эта дрожь, как вы ее изволите называть, прекратится?

— Несомненно. В то же мгновение.

— Я буду вашим должником, мистер Полидори.

— Рад буду посодействовать делу экспериментальной философии. Вы возвратитесь к своим трудам с обновленными силами и свежим восприятием.

— Неужели это средство столь действенно?

— Оно творит чудеса.

Биши с Байроном, по всей видимости, готовы были беседовать до поздней ночи, я же чувствовал утомление и нуждался в отдыхе. Спустя несколько минут я их покинул, но перед тем, как уходить, дал Полидори свой адрес, и он пообещал навестить меня на следующий день.

Вышедши на Стрэнд, я вспомнил слова Байрона касательно подлинных драм городской жизни. Сколь многим из этих сбившихся в толпу мужчин и женщин, окутанных сейчас туманом, придется испытать на себе влияние событий, причиной которых являюсь я? Существо обладает силой ранить и убивать; скольких же коснутся его злодеяния, напрямую или опосредованно? В большом городе это угрожает многим.

— Вот дьявольщина, — сказал кто-то своему спутнику. — На ярд перед собой ничего не видать.

Голем в описании Полидори принес мне своего рода успокоение. Я не слишком-то верил в его существование, но тем не менее рассказ о его возможном уничтожении меня порадовал. Сумей Полидори заполучить слова ритуала, заманчиво было бы опробовать их на существе. Раздумывая над этим, я нечаянно столкнулся с высоким человеком, внезапно выросшим из тумана.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Боже правый, да это же мистер Франкенштейн!

Я узнал в нем Селвина Армитеджа, окулиста.

— Прошу прощения, мистер Армитедж. Я шел, не глядя куда иду.

— Тут, мистер Франкенштейн, никому толком ничего не разглядеть. Даже мои глаза не способны пронизать мрак. Вы разрешите мне пройтись с вами в эту сторону?

— Буду вам признателен. Как поживает ваш отец? У меня сохранились самые приятные воспоминания о нашем разговоре.

— Увы, папаша скончался.

— Очень сожалею.

— Это произошло внезапно. Нарыв в горле. В последние минуты перед смертью он призывал доктора Хантера, чтобы тот его вырезал. Он был в беспамятстве.

— Матушка ваша держится стойко?

— Да. У нее хватает сил. Она настаивает на том, чтобы не закрывать дела. Теперь я стою за прилавком. Но знаете ли, мистер Франкенштейн, вы вселили в меня вдохновение.

— Каким образом?

— Ваши речи об электрическом потоке привели к тому, что я задумался. А раздумья привели к тому, что я начал кое-что мастерить. А это привело меня к гальванической машине.

— Вы ее соорудили?

— Я обратился к изначальным принципам. Это весьма простое устройство, состоящее из проводов и батарей.

— Какова была ваша цель?

— Известно ли вам, что у папаши моего была коллекция глаз?

— Нет, сэр.

— Многие из них прекрасно сохранились в заспиртованном виде. Глаза собак. Глаза ящериц. Человеческие глаза.

— Рассказывать далее нет нужды, мистер Армитедж.

— Я заставил зрачки сокращаться. А радужные оболочки — дрожать.

— Признателен вам, мистер Армитедж, но мне пора. Доброго вам вечера, сэр.

Не успел он ответить на мое прощание, как я перешел улицу и затерялся в тумане. Отчета об его экспериментах мне было не вынести. Собственные мои труды и амбиции представлялись мне теперь до того постыдными, что видеть, как тем же путем идут другие, было невыносимо. Что, если эта электрическая мания распространится повсюду? К чему это приведет? Я медленно побрел домой через туман.