Девять девяностых - Анна Матвеева

Честно сказать, она специально заходила потом в это кафе недалеко от Сорбонны, но не встречала там больше ни студента, ни научную даму.

У Парижа много прозвищ.

Панама.

Парижск.

Памплюш.

Город света.

Модная столица.

А еще все считают, что Париж — город любви.

Ада здесь уже полгода — и сердце ее может вместить еще какое-нибудь чувство. То есть Париж никуда не денется, она его по-прежнему любит.

Но как-то глупо жить здесь одной.

Она вспоминает много и подробно свою несчастную любовь. Силится представить того мужчину в Париже — не получается. Они с Парижем не подходят друг другу.

Тогда Ада мечтает о том, кого еще нет.

В мужчине ей важны в порядке убывания:

— ум, — рост, — сдержанность, — красивый голос, — и пусть он хотя бы чуть-чуть знает русский.

О таких мелочах, как сексуальная совместимость и медицинская страховка, Ада не думает. Она так молода, что искренне верит: это мелочи, и всё, что нужно, появится со временем.

В назначенный день Ада надевает наименее элегантные Наташины обноски — черные брюки (катышки в промежности незаметны, если не щупать — а кому ее здесь щупать?) и серый свитер с линялыми пятнами под мышками. В химчистках эти пятна осуждающе именуют «закрасами». Но если не размахивать руками, как она когда-то давно, в позапрошлой жизни, советовала Олени, всё вместе выглядит вполне прилично. Уральские ботинки и халявный макияж из «Сефоры» тоже, конечно, добавили шарму. Вуаля!

Дельфин с друзьями ждут в назначенном месте. Какой все-таки гадкий район! И друзья у Дельфин такие, что, будь Ада ее мамой, она бы тоже посадила дочь под домашний арест. Ухватки бандитов, но при этом все они аккуратные, как гимназистки. Один парень не попал окурком в урну — подошел, поднял, исправился. Для бывшей жительницы Екатеринбурга, где по сей день принято открывать дверцы машины и харкать на мостовую, — это был, конечно, культурный стресс.

И еще ужасно смешно и мило, что все эти малолетние хулиганы говорили на французском — даже панк с гигантским розовым гребнем на голове. Картинка и звук так не подходили друг другу, что Ада хохотала не меньше, чем над фильмом «Пришельцы».

— Ты зачем смеешься? — почему-то с кавказским акцентом спросила Дельфин. — Тебе мои друзья смешные?

— Нет, они классные, — испугалась Ада. — Я просто очень рада познакомиться.

— Мне уже пора, — сказала Дельфин. — Иначе мать опять оставит без карманных денег. Пойдешь со мной или побудешь с ребятами?

— С тобой, — сказала Ада. Она хотела есть, вдруг Дельфин пригласит на ужин?

— Мы с мамой встречаемся в «Шартье». К ней какие-то подружки приехали, а она всех туда водит на ужин. Хочешь с нами?

Ресторан «Шартье» с улицы не разглядишь — название и неоновая стрела показывает куда-то во двор. Мало ли куда она показывает? Ада в жизни бы не додумалась пойти в том направлении.

Оказалось — просто замечательное направление! «Шартье» — бывшая бульонная, причем бульона здесь хватило бы на целое чрево Парижа. Внутри всё гудит и клокочет — два этажа, интерьер бель-эпок, за столиком у входа японцы дегустируют телячью голову. В те годы Париж был доверху полон японцами, как сейчас — русскими. Ада голодна, но на телячью голову всё равно не согласна. Дельфин проводит ее мимо длинной очереди — «нас ждут». Ада крутит головой — какой красивый зал! Здесь бы музей открыть, а не ресторан. Дельфин поднимается на второй этаж, и там действительно сидит Надя за столом, накрытым бумажной скатертью, а с ней еще две тетки. Одна — в темном платье, с плохим запахом изо рта, других примет нет, но и этих достаточно. Вторая — из породы бывших красавиц, вечно обиженных на несправедливость времени. Обе противные, а Надя — прелесть. Жаль, что Дельфин совсем на нее не похожа. И еще жаль, что эта мысль читается в глазах матери всякий раз, когда она видит свою дочь.

Что уж говорить про подружек-москвичек. У вонючей даже рот открылся сам собой, а списанная красотка начала ерзать на месте и выкрикивать:

— Ну да! Конечно! Я помню тебя таким ма-а-аленьким дельфинчиком, а сейчас вот какая ты выросла красавица!

Ада уже сталкивалась, несмотря на скудный жизненный опыт, с такими дамами — они считают своим долгом восхищаться всеми. Хотя вот именно в этом случае было бы лучше промолчать. Она сама, к примеру, тут же опустила глаза вниз — и увидела, что на скатерти написаны какие-то цифры.

Умница Надя включила любезную парижанку:

— Ты правильно смотришь, Адочка! Это особенность «Шартье» — здесь пишут заказ прямо на скатерти!

И вправду — прибежал официант в длинном фартуке, спросил, чего желают мадмуазели? Дельфин заказала, к ужасу Ады, потроха на гриле. Москвички — улиток и креветок. Надя — эльзасский шукрут. Ада долго вычитывала самое дешевое блюдо и нашла в конце концов целых два — родной салат из помидоров с огурцами и сельдерей под соусом ремулад.

— Адочка, ты вегетарианка? — переспросила Надя, но Ада не ответила. Она ведь не знала с точностью, заплатят за нее здесь или нет. Официант вслух повторил заказы, еще почеркался на скатерти и улетел вниз с полным подносом чужой грязной посуды.

Вонючка и Красотка (имен Ада не запомнила — потому что дамы представлялись еще и с отчествами) пошептались — и сказали, что сегодня они могут выпить. Надя тут же выбрала подходящее вино, а пробу снимала Дельфин — как хозяйка пробует суп, так и она подняла к губам бокал и осторожно пригубила.

— Неплохо, — одобрила, и бутылку разлили на всех.

Смотреть, как ведут себя малопьющие дамы после ста граммов — редкое удовольствие. Красотка в минуту налилась алой краской — как будто бледная ягода «виктории» созрела на глазах у пораженного садовода. Она дернула себя за ворот блузки, оторвала пуговицу и заухала таким тяжелым смехом, что люди стали оборачиваться в поисках возможной совы. Было ясно, что Красотка считает свой смех очень привлекательным — во всяком случае, Ада не решилась бы ее разубеждать. Впечатление несколько портила креветочная шелуха, застрявшая у Красотки между зубов.

Вонючка вела себя кардинально противоположным образом. Хороший коп ходит с плохим копом, интраверт любит экстраверта, а Вонючка дружит с Красоткой. Выпив, Вонючка поначалу ушла глубоко в себя и сидела за столом с несколько оскорбленным видом. Она не поддерживала беседу, не ела своих улиток — даже не пыталась выковырять их из домиков специальной вилочкой. Оказалось, что она настраивается — и сейчас будут стихи:

Неслись года, как клочья белой пены…

Ты жил во мне, меняя облик свой,

И, уносимый встречною волной,

Я шел опять в твои замкнуться стены.

Читала Вонючка нараспев, хорошо интонировала и подвывала в нужных местах. Ада невольно заслушалась, вспомнив лекции по русской литературе, которые вел у них большой знаток поэзии. Читал по памяти, и Вонючка ему не уступала: