С птицей на голове - Юрий Петкевич

— Дай телеграмму, — говорю. — Напиши письмо хотя бы.

— Может, ты напишешь?

— Хорошо, я напишу, — соглашаюсь. — Только не сейчас.

— И ты такой же, как остальные, — говорит.

— Меня ждут, — оправдываюсь.

— Кто? — с насмешкой интересуется.

— Она болела? — расспрашиваю про Фросину маму. — Как она умерла?

— Нет, она совсем не болела. Она подошла к окну, посмотрела в него, упала и умерла. Что это ты рисуешь? — показывает. — Нарисовал?..

— Где?

— На газете.

— Это? — сам себе удивляюсь. — Вот труба, а это дым из трубы.

— На полгазеты, — говорит.

— Ну и что?

— Рисуешь, как маленький ребенок, — усмехается. — Дым колечками.

Решительно поднимаюсь и объявляю, что мне надо идти.

— И я с тобой, — говорит. — Я уже готова. Почти готова. Только еще на щеках румянец положить.

— Куда со мной?

— Куда угодно, — говорит. — Мне безразлично.

— А мне не безразлично.

— Я тебя не узнаю, — протянула.

— Скоро я вернусь, — обещаю. — Подожди.

— Я тебя ждала всю жизнь, — заявляет. — И я уже не могу больше ждать.

— Меня ожидает женщина, — говорю. — Если ты хочешь знать…

— Не хочу, — говорит. И добавила: — Я не верю, что тебя может ожидать женщина.

— Почему? — удивляюсь.

Она не отвечает.

— Я прошу тебя, — говорю. — Послушай меня. В моем отношении к тебе ничего не изменилось и не может перемениться, однако ты можешь помешать моему счастью, — объясняю. — Давай не будем ругаться. Останься, — говорю. — А я потом ей расскажу о тебе. Это же длинная история. И так сразу нельзя. Послушай меня хоть на этот раз.

Надела белый плащ и на ноги белые туфельки.

— Как? — спрашивает. — Идет?

— Ладно, — говорю. — Пошли. Только скорее.

Закрыла квартиру. Выходим из подъезда. Но ее нет. Я туда, сюда — нигде нет. Не знаю, что подумать.

Фрося показывает:

— Смотри, какое небо.

А я смотрю в землю.

— Подыми голову, — говорит.

— Отстань, — прошу.

— Нет, посмотри, — настаивает.

Посмотрел.

— Ну и что? — спрашиваю.

— Ты не переживай, — продолжает. — Небритый, — погладила по щеке. — Ни одна женщина. Ни одна…

— Нет, — говорю.

— Поверь мне, — говорит. — Только я.

Иду, с каждым шагом быстрее. Она за мной побежала, стучит каблучками. Я повернулся.

— Может, все-таки ты осталась бы дома, — говорю.

— Какой ты жестокосердный, — говорит. — Теперь, когда я получила известие, со мной так обращаешься…

Иду очень быстро и уже не слышу каблучков за собой. На остановке обошел всех ожидающих и каждому — даже мужчинам — посмотрел в лицо. Не могу стоять, тогда отправился пешком. Прошел две остановки, и — когда шагал у другой — догоняет автобус, из него выходит Фрося.

— Ну что? — спрашивает.

Я пожал плечами.

— Ты думаешь, она у тебя дома, — говорит. — Чего ей там делать?

Подхожу к подъезду.

— Я подожду тебя здесь, — говорит.

Поднимаюсь по ступенькам. Навстречу сосед с третьего этажа.

— Нашей соседке с четвертого, — докладывает, — муж поставил «бланш».

— Что это такое? — спрашиваю.

— Показать?

— Не надо, — говорю. — Вроде он не пил вчера.

— Она пила, — ухмыляется.

С замиранием поднимаюсь на лестничную площадку. Впрочем, ключа у нее нет. Зачем ей стоять под дверью? Может, оставила записку? Никакой записки. Зачем я пришел сюда, не знаю. Что делать? Ну не поворачивать же сразу назад. Вынул из кармана ключ, открыл дверь и вошел в квартиру. Постель так и осталась не прибрана, на трельяже она забыла заколку для волос, потом я обнаружил на полу бланк телеграммы. Я поднял ее, на ней отпечатан узкий след туфельки.

* * *

Вернулись, когда стемнело.

— Душно, — сказала Фрося, — не хватает воздуха, — и одно за другим распахнула все окна в квартире.

— Что ты делаешь? — изумляюсь. — Сейчас налетят комары, хотя бы следует выключить электричество.

— Пускай летят, — говорит. — А то умру — в этой квартире не хватает воздуха.

Нажал на выключатель; тут же она включила:

— На том свете будет темно, а пока на этом…

— Делай что хочешь, — говорю.

Звонят в квартиру.

— Открой, — просит. — Я переодеваюсь.

Открываю.

— Я — как мог — вытер, — шамкает беззубым ртом старик. — Снял с себя рубашку и вытер. Но все равно течет. А если я крепко засну? — приподымает большие мохнатые брови. Весь сам маленький, по пояс мне, и — детские ножки в выцветших дырявых штанах «трико», еще маленькие небесной голубизны глаза, как у ребенка, а вот брови разрослись на пол-лица. — Я плохо слышу, поэтому не буду закрывать на ночь дверь; если потечет — вы сможете подняться и разбудить меня, а я не спать не могу. Я тоже, — говорит, — человек. И так, — говорит, — сколько раз приходилось вскакивать посреди ночи. Спишь, как на иголочках!

— Что такое? — спрашивает Фрося, когда я закрыл дверь.

— Сосед сверху.

— Понятно, — усмехается она, стучит окном и задергивает штору. — Действительно, — говорит, — налетели.

Я поднимаю голову: комары вьются перед глазами, как в лесу. Фрося выкатывает пылесос. Включила, ловит длинной трубой комара на потолке.

— А что, если их сюда засасывает, а оттуда они вылетают, — показываю на дыру в пылесосе — из нее по ногам горячий воздух.

— Я заткнула.

— Чем?

Посмотрела, говорит:

— Затычка выпала, найди ее и заткни.

— Твоя затычка, ты и ищи, — говорю. — Откуда я знаю, какая она?

— Тряпочка; нет, — говорит, — просто скомканная газета, поищи на полу.

Смотрю, как она на цыпочках опять тянется к потолку, забрал у нее пылесос.

— Иди приготовь ужин.

Алюминиевой трубой к бумажному абажуру — белый светящийся этот шар летит надо мной, ко мне, выше, комары вспархивают с него, и я успеваю отвести шланг, а то абажур присосало бы к жерлу и свистящим потоком воздуха разорвало бумагу, и так на шару дыры: одна, две, три, четыре, — из которых лампочка бьет по глазам. Шар раскачивается, еще долго будет раскачиваться, а я придумал занятие: считаю пойманных комаров. Сквозь рев пылесоса доносится со двора чей-то голос — как труба, а Фросю не услышал, пока она в ухо не закричала. Выключил пылесос, и опять за окнами — труба, но слов не разобрать.