Ярость - Андрей Хаас

Ночь на какой-то миг рассеялась, Тимур с трудом приоткрыл глаза и увидел над собой неестественно белый свет. На мгновение почудилось, что он снова находится в кубе галереи, он испугался и, желая нащупать выпавшую саблю, пошевелил пальцами рук. С ног до головы обмотанный заскорузлыми от крови бинтами, Тимур лежал на холодном дерматине колесной каталки под ярчайшим светом хирургических ламп, поэтому, пошевелившись, почувствовал только, что накрепко прикручен к каталке ремнями. Из его рук во все стороны торчали пластмассовые трубки, и дышать было очень тяжело. Рядом с ним в операционной стояли какие-то люди в мятых халатах и шапочках, с марлевыми повязками на лицах.

– Это что за Франкенштейн? – спросил один из них, натягивая на руки резиновые перчатки.

– Бригада, которая привезла, говорит – он сам себя так, – тихо прошептала санитарка.

– Псих, что ли? – встревоженно спросил хирург, внимательно вчитываясь в карту больного, доставленную вместе с телом из приемного отделения. – Суицидник?

– Не-а. Художник.

– Во как? – удивился хирург и с интересом уставился на разбитое лицо пациента. – Ничего себе пошли художники! Ну что делать? Давайте сошьем этого поклонника Тарантино.

– Я только что вкатил ему четыре кубика молочка с фентанилом, – лениво доложил анестезиолог. – Давление пока в норме. Видишь, даже глаза открыл… Сейчас еще подышит, и можно будет приступать.

Над Тимуром склонилось какое-то странное существо с холодными и ничего не выражающими глазами. Существо деловито приоткрыло ему веко, посветило фонариком в зрачок и, прогудев, словно колокол, какие-то латинские слова, надело на лицо Тимура пластмассовую маску, из которой потек прохладный газ анестезионной смеси. Чьи-то резиновые руки стали обрабатывать тело холодной спиртовой салфеткой и бесстыдно протерли ему самые интимные места. Тимур попробовал возмущенно застонать, но слабый звук застрял где-то в пересохшем горле. С трудом сглотнув вязкие слюни, он задышал ртом и стал торопливо соображать, что происходит. Заметив страх в глазах очнувшегося пациента, анестезиолог озабоченно посмотрел на секундную стрелку часов и плотнее прижал маску к его лицу. Веки Тимура отяжелели и стали закрываться, силы его оставили, по всему телу разлилась опьяняющая легкость, и, забыв о своих мучителях, он снова провалился в дающую избавление от всех печалей бездонную пустоту.

Сознание вернулось через пятнадцать часов – с острой головной болью, мучительной тошнотой и жаром в левой руке. Все тело горело, и, казалось, он обернут не бинтами, а раскаленными полосами железа. Тимур лежал в шумной, перегруженной кроватями палате, где его пробуждение от наркоза никем не было замечено. Какой-то плешивый старик в засаленном халате монотонно читал соседям по палате спортивную газету. Заметка касалась известного нападающего, на последних минутах реализовавшего важный пас и принесшего команде в ускользающем от нее групповом полуфинале долгожданное очко. Больные слушали, кряхтели и озабоченно почесывали свои желтые от йода послеоперационные швы.

Вошла сестра. Газета была отложена, и мужчины подлизывающимися голосами стали просить у сестрички «принесть им кипяточку». Не обращая внимания на стоны поправляющихся, сестра промаршировала к кровати Тимура, потрогала у него лоб, смерила давление, сокрушенно покачала головой и поспешно ушла. Вскоре она вернулась, сделала больному укол, затем приподняла ему голову и помогла запить целую горсть таблеток. Тимур жадно выпил подряд три маленьких пластмассовых стаканчика теплой, пахнущей больницей воды и бессильно откинулся на подушку. Сестра установила ему в капельницу новую бутылку с лекарством и, неслышно ступая, ушла. Тимур стал постепенно погружаться в дрему. Необоримый сон охватил его, и скоро он снова провалился в уже ставшую привычной черную пустоту.

– Вы меня слышите? Тимур? Вы меня слышите? – донесся до него чей-то голос. – Кивните головой, если слышите.

Тимур раскрыл глаза и с трудом различил перед собой неизвестного человека в белом халате.

– Капитан Грушевский, – представился неизвестный. – Я расследую ряд преступлений вокруг галереи «Свинья». Вы должны меня помнить, мы задерживали вас позавчера в галерее. Помните? Расскажите, что с вами случилось? Вас пытались убить? Кто были эти люди? Опишите их.

– Меня никто не убивал, – еле слышно прошептал Тимур и облизнул бурые корки спекшейся крови на губах.

– Зачем вы их выгораживаете? – досадливо поморщился капитан. – Вам нечего бояться. Помогите следствию, и мы сумеем вас защитить.

Тимур попытался ответить, но лицо капитана стало расплываться, превращаясь в мутное облако.

– Вы подписывали эту бумагу? – торопливо спрашивал Грушевский, доставая из папки какие-то листки и поднося их к лицу художника. – Здесь ваше согласие на некую акцию и заявление об отсутствии претензий. Но бумага подписана только вами. Вас вынудили? Кто был тот, с кем вы дрались? Как его имя? Что с вами? Вы меня слышите? Эй! Врача!.. Кто нибудь… Сюда!