Свинг - Инна Александрова

Ну, наконец-то ты добралась: четверо суток в поезде, две пересадки. Устала? А братца своего не жалей. Подумаешь, прошелся с сундучком до трамвая. Ну и что, что в форме. У нас ведь чемоданы не продаются.

Опечалена, что не дали общежития? Значит, если жив отец и не был на фронте, общежитие не полагается. А то, что Бронислав Брониславович вкалывал здесь не меньше, чем на фронте, не считается? Разве виноват он, что сердце больное. Сколько раз видел, как при разговоре о фронте бледнел до синевы…

Конечно, здесь материальная сторона замешана. Тебе к стипендии будут присылать, а у кого нет отца — не добавят. Но…

Ань! Нельзя другую квартиру поискать? Я так и вижу этого поганца, который сжирает твою еду.

Значит, сразу попала в начальники — староста группы. Это, наверно, большой чин… Ладно. Ты ведь знаешь, не падок я на почести, хотя, наверно, всякому приятно, когда работа его по заслугам оценивается.

Отец, несмотря на всю свою теперешнюю замкнутость, раз пять спрашивал, нет ли от тебя письма, и очень обрадовался, когда я сегодня пришел в его каморку — по-прежнему «плавает» в дыму — и прочитал твое письмо. Конечно, не все. Не дуй губы, не маленький. Сам знаю, что можно, а что…

Знаешь, Петр Дмитриевич — видишь, родного отца по имени и отчеству называю — по-моему, очень любит тебя. И не только потому, что ты ему симпатична как человек. В тебе он, наверно, хочет увидеть воплощение своих несбывшихся надежд.

Тетка рассказывала, что когда поступал он в Петербургский университет и был восторженным мальчиком, — мечтал о карьере ученого-филолога. Но в четырнадцатом году его забрали на фронт, а через полгода ранили. И когда вернулся домой, под Петроград, деда уже не было, а бабушка едва жива была. И хоть вроде бы из дворянского рода, а за душой у них ничего, ну совсем ничего не было. Последние золотые безделушки на еду променяли.

Зимой семнадцатого, когда стал преподавать в школе и получать хоть какую-то зарплату, полегчало, но голод погнал их в Приозерск. Вот тебе и карьера ученого-филолога…

Про себя не знаю что и писать. Вчера вечером шел с озера. Впереди — какие-то девчата. Вдруг затянули «Тоску по Родине». И так мне, Анка, тошно стало, что хоть возьми и напейся.

Ну, ну! Не хмурь брови! Подумаешь, один раз напился, теперь всю жизнь вспоминать будешь. Я умею себя в руках держать, не беспокойся.

Сели со Славкой опять вместе. Маман не нарадуется. Уж такой воспитанный, такой корректный молодой человек. Картинка! Подтянутый, аккуратный. А глаза-буравчики так и сверлят, так и сверлят…

Не подумай, что я в чем-то ему завидую. Но если у Славкиной матери это угодничество переходит в какую-то очень строгую исполнительность, за что и ценит ее Бронислав Брониславович в качестве секретарши, то Славка угодлив так, как были, наверно, угодливы хорошо вымуштрованные умные лакеи. Он далеко пойдет… В военное училище собирается. Наверно, правильно: отца нет, матери одной тяжело.

Был вчера у твоих — ноги сами несут. Не понравился мне Бронислав Брониславович — бледный и тяжело дышит.

Впервые за время нашей разлуки видел тебя во сне. Снилось, стою на перроне. Продрог — сильный мороз. Подходит поезд. Я не знаю твоего вагона. Все вышли — тебя нет. Вдруг от самого последнего — ты. В той шапочке, что я так люблю. Я бегу и все никак не могу тебя обнять…