Лестница Якова - Людмила Улицкая

– Нет, это она его убивает!

– Мне бы хотелось, чтобы были предметы. Играющие предметы…

– Да искать и не надо особенно, они названы: золотые часы, карты, нет, карты – фигня, лучше гаррота.

– Кстати, как она выглядит, эта гаррота, надо посмотреть… Не просто же веревка, наверное, какой-то предмет с ручками? Или целая машина?

– А я так люблю капусту, которую она не желает сажать! Ну, а уж если там всякие букетики-цветочки, то их ведь тоже надо придумать.

– Ну да, капуста может пригодится. Но как-то и думать в ту сторону не хочется. Она у меня бы не цветочек в зубах держала, а большую золотую монету.

– Нет, все-таки сигару!

– Слушай, хорошо бы ей зубы золотые! Сейчас все цыганки поголовно с золотыми зубами, а тогда?

– Ни одна актриса не выйдет на сцену с золотыми зубами…

– А Феллини? Помнишь сцену из Феллини, где цыганка хохочет, взглянув на ладони какой-то дамы?

– Гадание, конечно, гадание! Мутные многозначительные слова. Старуха гадает Кармен. Берегись солдата. “При нашем ремесле… бояться солдат – что ты несешь? – Убьет тебя солдат. Берегись солдата!”. И Кармен знает заранее, что он должен ее убить. Она его заставит себя убить! Исполнить задание судьбы!

– Опасно! Очень опасно! Опять в оперу попадем. А этот слой надо… стесать. Чтоб не осталось этой парфюмерной поверхности.

– Здесь ведь и Смерть можно вытащить. Нужно! Кармен со Смертью в родстве! Обратная сторона ее свободы – Смерть!

– Не понимаю!

– Потом поймешь!

– Любовь нашу Карменситу вообще не интересует. Она про нее и знать не знает! Для нее любовь только – проявление ее воли, своеволия, если хочешь. Инструмент!

– А он? Что он?

– Хосе? Да ничто! Кой-какой дворянин, у него в деревне невеста. Это он по глупости стал разбойником. Он вообще-то глупый парень. Ну, не глуп, – прост. Может быть, даже сцена с невестой. Разговор о “своей деревне”. Чистые отношения идиотов. Он, конечно, жертва, но в конце концов ведет себя достойно. Он попал в чужую историю! Его судьба так или иначе – капусту сажать, а Кармен зацепила его невзначай.

– Его трудно полюбить. Разве что за его идеал – чистая жизнь, белые занавески, выходящие в белый сад, и вообще он как бы бредит белым, а попадает в черно-красное…

– С тореро надо подумать. Хотя меня, честно говоря, больше бык занимает. Здесь какая история – на кого она посмотрела, тот за ней идет, сопротивляется, но идет. И все мужики равны в этом отношении: Хосе, Гарсия, Маттео, тореодор и даже бык. И англичанин, конечно! Любовный напиток!

Пока Нора сочиняла пьесу, боясь оторваться от Мериме и попасть в зону притяжения оперы, Тенгиз договорился о постановке “Кармен” в самой что ни на есть Москве, в театре, приютившемся в одном из старых московских клубов. Тенгиз мало ставил в Москве, но его знали и ценили. Более того, их фамилии почти всегда произносились вместе, как “Ильф и Петров”…

“Кармен” была написана за две недели. Тенгиз очень многое придумал из того, как там все внутри жило и взаимодействало, но финал был Норин: автор, то есть Мериме, приносит герою, то есть Хосе, сигару в камеру, и Хосе с сигарой в зубах идет на казнь, навстречу “гарроте”. За ним следует очень медленная и длинная процессия… Палач в маске Смерти, закутанный в плащ, совершает казнь. Маска спадает. Палач – Кармен.

На обложке тетради Нора написала крупными прямыми буквами “Мериме. Кармен, Хосе и Смерть” и собралась положить тетрадь в секретер “до востребования”, тут-то Тенгиз объявил, что договоренность достигнута и спектакль поставили в репертуарный план на будущий год…