Записные книжки - Уильям Сомерсет Моэм

Я с интересом наблюдал, как производится мытье арестантов — им полагается мыться два раза в день. Их партиями подводят к большому водоему, у каждого свой таз, по команде они четыре раза окатываются, растираются и, по команде же, снова четыре раза окатываются. Затем по-быстрому надевают сухие саронги и уступают место следующей партии.

* * *

В ночной тьме вырисовываются стройные, изящные очертания арековых пальм. В них суровая красота силлогизма.

* * *

Л. К. У него прозвище гнилушка Гей. Он учился в Бейлли-оле, более образован и начитан, чем плантаторы и государственные чиновники, с которыми вынужден проводить время. Учился в кадетском училище, готовился в офицеры, но стал школьным учителем. Отлично играет в бридж, прекрасно танцует. Местные считают его заносчивым и относятся к нему крайне недоброжелательно. Одевается не без шика, умеет занятно вести беседу на оксфордский манер. Остроумно пересыпает речь жаргонизмами и в то же время у него речь человека образованного. Говорит своеобычно. Хорош собой, лицо интеллектуала — мог бы сойти и за молодого преподавателя Оксфорда или Кембриджа и за профессионального танцора из ночного клуба.

* * *

С. Чопорный, старательный, педантичный, добропорядочный и скучный. Жена — легкомысленная вертушка. Благодаря своим способностям занял в Сингапуре видное положение. По соседству с ними жила одна супружеская пара. Муж — брызжущий энергией здоровяк, жена — ханжа, такая же добропорядочная и скучная, как С. Оба средних лет. В один прекрасный день эта дама и С, к удивлению всей колонии, сбежали вместе. Брошенные муж и жена затеяли бракоразводный процесс и, в конце концов, поженились. С. лишился работы, поселился в Англии, живет в бедности с женщиной, которую увел от мужа. Полное торжество сингапурской колонии омрачает лишь то обстоятельство, что, по слухам, они бесконечно счастливы.

* * *

Прогуливаясь, я думал о широкой дороге — иногда я вижу ее во сне — дороге, петляющей по холмам точь-в-точь, как та, по которой я шел; она ведет в город, куда я, сам не знаю почему, стремлюсь попасть. По ней торопливо идут мужчины и женщины, и, проснувшись, я нередко обнаруживаю, что стою посреди комнаты — так велико мое желание слиться с толпой. Я ясно вижу город на вершине горы, обведенный крепостными стенами, вижу и дорогу, широкую, белую; петляя по холму, она ведет к городским воротам. Свежий душистый ветерок, синее небо. Они идут и идут вперед, женщины и дети, не переговариваясь — они устремлены к цели, лица их озарены надеждой. Они не смотрят по сторонам. Они спешат, их глаза горят нетерпением. Я не знаю, на что они надеются. Знаю лишь, что их гонит вперед некая неотступная мечта. Город несколько напоминает города на картинах Эль Греко, вырастающие на отрогах гор, — «землю моей мечты», зыбкие видения, которые встают при свете молнии, вспарывающей ночную тьму. Но те города — с узкими, кривыми улочками, обложенные со всех сторон тяжелыми тучами. В городе же, который мне снится, светит солнце, а улицы — широкие и прямые. Что за люди живут в этих городах мистиков, уклад этих городов, умиротворение, которое они дают истерзанному сердцу, — я смутно представляю; но что за люди живут в моем городе и почему тех людей на дороге так страстно влечет к нему, я не знаю. Знаю только, что мне насущно необходимо туда попасть и что, когда я наконец войду в его врата, я обрету там счастье.

Стихи;

Невыносима мысль, что я теряю

Тебя, и мы отныне будем порознь.

Хотя в твоем непостоянном сердце

Нет ни любви, ни нежности ко мне.

Я вижу: ты налево и направо

Непрошенные ласки раздаешь.

Когда же я пытаюсь разорвать

Цепь, что связала нас, ты оплетаешь

Меня своими нежными руками,

Чтоб удержать…

Благодарю смиренно

Тебя за все обманы и притворства,

За все твои скупые поцелуи,

Хотя за них я золотом платил.

Но та любовь, как я мечтал, до гроба

Не дожила. Она мертва сегодня.

Ах, где твоя былая власть, когда

Светлело небо от твоей улыбки,

А от небрежно брошенного слова

Средь полдня солнце покрывала хмарь?

Не смерть и не разлука, а усталость

Любовь казнят — и, как вода в реке.

Во время засухи, она иссякла.

Я заглянул в свое пустое сердце

И в ужасе, в отчаяньи отпрянул:

Моя душа — пустыня, дикий ветер

Над нею дует, и ночные птицы

Вьют гнезда среди царственных могил.

Теперь я на тебя гляжу с печалью,

И сожалею о своем страданьи,

Восторгах, боли, муке и блаженстве.