Королева двора - Лариса Райт

Оксана тогда еле сдержалась, чтобы не изорвать в клочья этот кусок газеты. У нее и сейчас задрожали руки, перекосилось лицо, а к глазам подступили слезы. Но она уже читала новую вырезку. Какой-то журнал публиковал материал о венских гастролях русского балета:

– Дина, многие артисты теперь, когда мир стал открыт и доступен, приглашают с собой в поездки членов семей. Вы же никогда этого не делаете, почему?

– Никакого секрета: совместный досуг хорош, когда оба отдыхают. А так: когда один работает – другой скучает. Как только я соберусь в отпуск, обязательно положу мужа в чемодан, обещаю вам.

Оксана представила, как при этих словах Дина обворожительно улыбалась и взмахивала ресницами, и плюнула прямо в смотрящие на нее с журнального снимка глаза.

Следующий клочок бумаги:

– Дина, вы теперь частая гостья светских раутов…

– Положение обязывает.

– Да-да, конечно… Но почему вы практически всегда появляетесь одна? В редких случаях в сопровождении своего импресарио, но и только.

– О! По-моему, импресарио – самый главный для балерины человек. И если он берется меня сопровождать, то я могу только радоваться.

– И все же, насколько нам известно, вы замужем…

– Мой муж не хочет общения с прессой и не жаждет появления своих фотографий на страницах газет и журналов.

– Может быть, вам все же удастся уговорить его на совместное интервью.

– Сделаю все, что смогу.

Новая вырезка:

– Дина, как вы отдыхаете?

– Как великое большинство: лежу на пляже бесформенной растекшейся на солнце массой.

– И все?

– О нет! Иногда прошу мужа намазать меня кремом для загара.

И еще заметки, и снова разговоры, и опять намеки на безоблачную семейную жизнь. И, наконец, последний трофей-интервью месячной давности, прочитав которое Оксана решила: пора.

– Дина, вы как-то говорили, что в будущем планируете заниматься преподавательской деятельностью?

– Да, я по-прежнему об этом думаю.

– Вас ждет бенефис в Большом театре. Вы неоднократно упоминали о том, что возвращение в Большой считаете своим триумфом и ждете, что этот концерт станет вершиной вашего творчества. Можно ли узнать, как долго вы собираетесь оставаться на вершине?

– Вы намекаете на мой возраст? Я понимаю, что не юна и даже, в некотором смысле, уже просто стара для балерины, но собираться уйти гораздо проще, чем сделать это. Я буду оставаться на вершине до тех пор, пока зрители захотят меня там видеть. Не я себя туда вознесла – не мне самой и спускаться. (Читая эти слова, Оксана всегда хохотала и говорила довольная: «Я тебе помогу спуститься, дорогая, не переживай».) Если бы за бенефисом в Большом была пустота, я бы объявила этот концерт последним, но у меня подписаны контракты с «Ла Скала», с Гранд-опера, с Брюссельским, Венским, Берлинским и Пражским балетами, так что их я обязана выполнить (и Оксана снова заливалась счастливым смехом и обещала с придыханием: «Я освобожу тебя от этих обязательств»).

– Дина, несколько лет назад вы вернулись в Москву. Можно ли теперь называть вас столичной балериной?

– Я думаю, человека, который несет русскую культуру в разные страны мира, лучше просто называть русским артистом, а уж столичный он или нет, не имеет большого значения.

– Означает ли это, что ваша жизнь в Москве временная и вы планируете переехать за границу вслед за Хворостовским и Нетребко?

– Нет. У меня ведь нет жены-итальянки и мужа– уругвайца, так что мне незачем и не за кем уезжать.

– Другими словами, вам хорошо здесь с вашим мужем.

– Именно так.

– Появится ли он на бенефисе в Большом?

– Не думаю, что он захочет выйти на сцену, но за кулисами будет меня поддерживать непременно.

«Пусть попробует», – обычно ухмылялась Оксана. Но сейчас ей было не до ухмылок. Сейчас она была расстроена, подавлена и растеряна. Она ощущала себя отвергнутой, обманутой и старой. Старой потому, что была настолько пропитана действующей еще во времена Советского Союза установкой на то, что печатное слово не может быть ошибочным, что верила всему и всегда. Она просто хотела верить или не желала задумываться о том, что может быть и по-другому. Но теперь задуматься стоило, необходимо было сбросить маски и взглянуть правде в глаза. Оксана протянула руку и нащупала на столе мобильный телефон дочери: белый, новый I-Phone – именно такой, какой и должен быть у принцессы, набрала номер:

– Привет, это Оксана.

– О! Сколько лет – сколько зим, – обрадовался на другом конце трубки старый знакомый, корреспондент модного журнала. – Номер сменила?

– Нет, это… – Оксана чуть не сказала «дочкин», но вовремя спохватилась, – не мой, неважно. Слушай, можешь кое-что для меня узнать?

– Для тебя все, что угодно.

– Пару дней назад, может, неделю, точно не знаю, в какой-то желтой газетенке промелькнула информация о том, что балерина Дина Елисеева разведена. Можешь уточнить, правда ли это, и если правда, то как давно она развелась?

– А тебя она интересует или ее благоверный?

«Оба».

– Не твое дело.

– Просишь об услуге и хамишь?

– Сделаешь или нет?

– Да мигом. Я тебе и так скажу, что Елисеева твоя если и замужем, то с мужем лет сто не живет.

– Откуда ты знаешь?

– Да вся тусовка в курсе. Просто у нас так принято: если кто-то хочет пускать публике пыль в глаза, все на его стороне. Сегодня кто-то другой пускает, а завтра тебе понадобится, так что лучше помалкивать о том, о чем давно догадываешься.

– Так ты догадываешься или знаешь наверняка?

– В принципе догадываюсь, но если ты настаиваешь, могу узнать наверняка. У меня есть телефончик Светланы. Это жена директора Елисеевой. Я ей билеты на показы доставал, так что она мне не откажет.

– Перезвонишь?

– Как только, так сразу.

– Спасибо.

Оксана поднялась с ковра, прилегла на кровать. Оставалось только ждать. Она обняла плюшевого мишку с оторванным носом и попросила:

– Сыграй, Дашенька. Нет-нет, дочка, не на гитаре. Лучше Штрауса или Шнитке или… да все равно кого. Просто сыграй что-нибудь медленное и печальное, ладно? Почему медленное и печальное? А ты разве сама не понимаешь? У нас похороны, детка. Ну, играй-играй! Спасибо, милая. Спасибо, моя хорошая! Да, вот так: медленно, грустно, торжественно.

Оксана еще крепче прижалась к медведю и закрыла глаза: она слушала реквием – реквием по себе.