Я — посланник - Маркус Зузак

Официантка забирает недоеденные мясные шарики и приносит лазанью в пластиковой коробочке. Швейцар, несомненно, обрадуется гостинцу.

Потом я прокрадываюсь к стойке — оплатить счет. Тайком оглядываюсь на маму с кавалером. Хорошо бы они меня не заметили. Но мама, похоже, полностью поглощена беседой со своим спутником. Она смотрит во все глаза и слушает настолько внимательно, что меры предосторожности можно не предпринимать — мама все равно меня не заметит. В общем, я плачу и выбираюсь из ресторана. Но домой не иду. Я отправляюсь к маминому дому и сажусь на крылечко — ждать ее возвращения.

Дом пахнет детством. Настолько сильно, что я могу унюхать знакомый запах из-под двери. Крыльцо цементное, оно хорошо холодит мне задницу.

И спину — я ложусь навзничь, чтобы посмотреть на звезды. Их в небе видимо-невидимо. Кажется, будто падаешь, но не вниз, а вверх. В звездную пропасть над головой.

А потом чья-то нога чувствительно пихает мою.

Проснувшись, я обнаруживаю над собой лицо хозяйки этой ноги.

— Что ты здесь делаешь, черт побери?

Мама пришла.

Добрая, милая мама.

Приподнявшись на одном локте, я говорю правду — незачем ходить вокруг да около:

— Да так, пришел спросить, хорошо ли вы посидели «У Мелуссо».

Удивленное выражение сваливается с лица мамы, хотя она и пытается его удержать. Но оно все равно падает. Мама подхватывает его и начинает неловко мять в руках.

— Ну-у-у… да, неплохо посидели, — наконец выговаривает она, но по лицу видно, что мама в замешательстве и не знает, что предпринять. — Я женщина, в конце концов. Имею право…

Я сажусь:

— Да. Имеешь.

Она пожимает плечами:

— Ты только для этого пришел? Разузнать о моей личной жизни? Я что, должна в монахини постричься?

Ага, в монахини.

Только послушайте ее. В монахини!

Она обходит меня и достает ключи.

— И вообще, Эд, уже очень поздно. Я устала.

Ну?

Давай, Эд!

Давай, покажи себя! Сколько раз ты отступал в такой ситуации? А сегодня — давай, сделай это!

Почему? Потому что я прекрасно понимаю: был бы на моем месте кто-нибудь другой, брат или сестра, она бы обязательно пригласила в дом. Для сестричек сварила бы кофе. Для Томми — о, его бы мама уже почтительно расспрашивала про университет, угощала кофе или куском пирога.

А со мной, Эдом Кеннеди, все иначе. Она ведь меня тоже родила, в конце-то концов! Так же, как и остальных! Но она обходит меня, как досадное препятствие, и сухо прощается. Не говоря уж о том, что не приглашает зайти. Вот почему сегодня я хочу добиться от нее расположения. Или хотя бы уважительного отношения. Как к другим братьям и сестрам!

Дверь уже закрывается, но я упираюсь в нее ладонью. Стоп. Рука шлепает по дереву, как по щеке.

Судя по маминому лицу, ей все это не нравится.

— Мама? — говорю я жестко.

— Что?

— За что ты так меня ненавидишь?

Мы смотрим друг другу в глаза, и я не отвожу взгляда.

Тогда женщина передо мной сухо, спокойно отвечает:

— Потому что ты похож на… него.

На него?

Вот как.

На него. Это она о моем отце.

Мама захлопывает дверь.

Подумать только, я завез здоровенного мужика на скалу и там чуть не убил. Ко мне в дом вломились бандиты, жрали на кухне пироги с мясом и отделали меня как отбивную. А давеча чуть не вышибла мозги шайка подростков!

Но никогда мне не было так хреново, как сейчас.

И вот я стою.

Полный горя и отчаяния.

На пороге родительского дома.

И небо отверзлось, и с него осыпались звезды.

Мне хочется колотить в дверь руками и ногами.

Но руки и ноги не двигаются.

Полное оцепенение.

Я падаю на колени, — последние слова мамы сбили меня с ног, как удар в челюсть. Может, все не так страшно и она не это имела в виду? Я любил отца! Он был пьяница, но в остальном хороший человек! Что может быть стыдного в том, чтобы походить на него?

Так почему же мне так плохо?

Я не двигаюсь с места.

И даю обет: не двигаться с места, пока мама не скажет мне правду. Буду стоять на сраном крыльце разваливающегося сраного дома, пока не услышу ответы на все вопросы. Надо будет — лягу спать. Прожду весь завтрашний день под палящим солнцем. Но с места не сдвинусь.

Я поднимаюсь на ноги и кричу:

— Мам! Выходи! Слышишь? Выходи! Надо поговорить!

Через пятнадцать минут дверь снова открывается, но я не смотрю матери в лицо.

Повернувшись к ней спиной, я гляжу на дорогу. И говорю:

— Ко всем остальным ты же нормально относишься? К Ли, Кэт, Томми… Словно…

Нет, так не пойдет. Нельзя давать слабину. Нельзя.

— А со мной как ты обращаешься? Неуважительно. А ведь я всегда рядом.

Тут я разворачиваюсь и смотрю на нее.

— Я всегда рядом. Тебе что-то нужно, и я тут как тут! Разве нет, мам?

Она согласно кивает:

— Да.

И вдруг атакует. Набрасывается на меня, — оказывается, у нее своя версия событий. Причем такая, что слова режут мне уши — странно, что оттуда не льются потоки крови.

— Да, Эд, ты всегда рядом! В этом-то все и дело!

Она в отчаянии вскидывает руки:

— Ну? Посмотри вокруг! Какая помойка! Этот дом, этот пригород — да все вокруг! — Голос ее мрачен. — А твой отец обещал: однажды мы уедем отсюда. Сказал: вот так просто соберем вещи и уедем. И что?! Посмотри, Эд! Мы все еще здесь. На помойке. Я здесь. Ты здесь! И ты — такой же, как твой папаша! Никчемный пустобрех! Ты… — Она с ненавистью упирает в меня указательный палец. — Ты мог бы быть таким же успешным, как твои братья и сестры. Как Томми! Нет, даже… А, — отмахивается она. — Что тут говорить! Но ты все еще здесь. И я готова держать пари — ближайшие пятьдесят лет отсюда не двинешься. — В голосе ее звенит лед. — И ты ничего не добился.