Момент - Дуглас Кеннеди

Удача наконец-то решила заглянуть и ко мне.

Спустя несколько часов, когда я сидел на скамейке в парке Тиргартен, эти слова Петры, произнесенные с невероятно красивой интонацией, вдруг всплыли в моей голове и уже не отпускали. Потому что я знал, что она говорила за нас двоих.

Так, значит, вот она какая: любовь.

Это было еще одно открытие, которое занимало мои мысли и заставляло просиживать на скамейке при минусовой температуре невзирая на холод. С тех пор как я впервые увидел Петру, меня не оставляли попытки укротить волну сомнений, которые шептали: этого просто не может быть. Я приводил себе десятки причин, почему между нами ничего не возможно, почему Петра непременно оттолкнет меня. После ее бегства в наш первый вечер я почувствовал острую горечь потери. Вместе с ней пришло понимание, что эти отношения обречены, что навсегда захлопнулась дверь перед чувством — таким осязаемым, таким наэлектризованным, таким невероятным.

Но теперь… теперь… вот оно, наяву, и его можно пощупать. Я вновь и вновь переживал каждое мгновение последних тридцати шести часов: неукротимую страсть, глубокую близость, взаимопонимание и, конечно, уверенность в том, что я встретил женщину всей своей жизни. Я смотрел в зимнее берлинское небо, и меня вдруг охватил ужас, стоило подумать: а вдруг она запаникует и сделает то же, что я сделал с Энн, — сбежит от того, кто всего лишь хочет лучшего для нее, для нас обоих?

Ты должен доверять ей, твердил я себе. Ты больше не одинок в этом мире. У тебя есть женщина, которая не только видит в тебе то, что ты видишь в ней, но понимает это так же, как и ты.

Холод все-таки вынудил меня двинуться дальше, и, поскольку я уже добежал до Тиргартена, теперь путь мой лежал дальше на запад, в сторону госпиталя «Кранкенхаус». Сегодня у меня на спине был рюкзак, в который я сложил накопившуюся почту Аластера, несколько газет и прошлые выпуски журнала «Нью-Йоркер». Когда я подошел к его кровати и вручил корреспонденцию, вместо благодарности услышал привычное ворчание:

— Как там говорится — «убить гонца»? Какого черта ты принес все эти идиотские денежные требования от банков-кровопийц и прочей нечисти?

— Боюсь, что жизнь продолжается… и я подумал, что, когда ты выйдешь отсюда, тебе вряд ли понравится, если дома тебя будут поджидать кредиторы.

— Ты принес мою чековую книжку?

— Она в той папке, вместе со счетами.

— Ты еще более организованный, чем я. Кстати, я терпеть не могу этот чертов «Нью-Йоркер» с его аристократами-англофилами из Новой Англии, которые пишут о том, как они в детской трахают жену соседа, а в это время снег засыпает Бостон и внизу все распевают «О, придите все вы, верующие». Тут на днях я прочитал этот бред на восьми страницах о происхождении швейцарского армейского ножа. Я понимаю, для американцев с восточного побережья такое чтиво — то что надо, но боже упаси меня от этого склероза…

— Похоже, симптомы абстиненции уже позади?

— Ты застал меня в полуживом состоянии. Тем не менее субститут, хотя и ужасный, помогает скрасить мои дни.

Доктора намерены продержать меня здесь еще пару недель, пока не убедятся в том, что я прошел полную детоксикацию, родился заново и все такое. Но давай покончим с этим удручающим сюжетом про меня и обратимся к блистательному зрелищу очевидного, что я сейчас наблюдаю своими глазами.

— Что ты хочешь этим сказать?

— О, держите меня, он прикидывается скромником. Робкий, невинный… и вы только посмотрите, он еще и краснеет.

— Понятия не имею, о чем ты, — сказал я, пытаясь сдержать глуповатую улыбку, которая предательски расползалась по моему лицу.

— Ее имя, monsieur. Ее имя.

— Петра.

— Ага, eine Deutsche…

— Угадал.

— И это любовь, не так ли?

— Что, неужели так заметно?

— Сын мой, ты прозрачен, как вода. Лишь только ты переступил порог, я подумал: сукин сын… это все-таки случилось с ним. Я больше ничего не буду говорить, скажу только одно — и прислушайся к голосу опыта, — сбереги это на всю жизнь. Поверь, то, что ты испытываешь сейчас… такое случается раз, от силы два в жизни.