Незадолго до ностальгии - Владимир Очеретный

— Он что-то знает!

— Дайте ему сказать!

— Вот и помолчи!

— Я не могу помолчать — я волнуюсь!

С губ водителя слетело несколько заковыристых ругательств. Он обводил толпу недобрым проницательным взглядом, по очереди останавливаясь на каждом лице.

— Кто-то надрезал тормозные шланги, — сообщил он, — и надпилил рулевые тяги.

Кто-то охнул, кто-то тоскливо завыл в плаче, кто-то попытался оправдаться:

— Это не я!

— И не я!

— Что ты на меня так смотришь? По-твоему, это я?

— Заткнитесь, идиоты! — рявкнул водитель. — Это было сделано ещё в гараже! Кто-то подготовил теракт, чтобы убить кого-то одного из пассажиров, разве это не ясно? А пострадали все! Пусть мерзавец, который знает, что это из-за него, признается! Я хочу посмотреть ему в глаза!

На несколько мгновений в лощине установилась пугливое бормотание, почти тишина.

— Ну вот, — опасливо подумал Киш, — сейчас они догадаются, что всё дело во мне. Точней, конечно, в Марке, но для них нет никакой разницы — я ли, Толяныч ли. Важен результат, а он таков.

Его негромкая мысль не осталась не услышанной. Розовощёкий викинг, — тот самый, которого Киш так невежливо и опрометчиво называл кретином, — возопил на всё ущелье:

— A-а! Я так и знал! То-то этот негодяй, который обзывал меня, такой спокойный! Это он всё подстроил! Сам признался!

— …ался-ался! — грозно продублировало эхо.

Толпа разом обернулась к Кишу, наведя на него три десятка ненавидящих взглядов. Их яростные лица не предвещали ничего хорошего — при жизни его никогда не ненавидело столько людей разом. Киш успел подумать, что у него нет ни малейшего шанса увидеть в каждом из них образ Божий — он этому просто не научился при жизни, а сейчас уже поздно.

Он сделал шаг назад, поднимаясь вверх по склону. Толпа, наступая, сделала шаг вперёд, словно исподволь ожидая, когда он бросится бежать, чтобы тогда ринуться на него. И тут его нашла спасительная мысль — может быть, спасительная. Если причина аварии действительно связана с Толянычем, то получается, он отдал жизнь «за други своя», и тогда, возможно, его дела не так плохи? Может быть, это оправдает его за насмешливость, тщеславие, сладострастие, раздражительность, зависть и многое другое?

А толпа всё наступала, в центре шёл водитель, яростно сжимавший ремень своей портупеи: на несколько мгновений их взгляды упёрлись друг в друга.

— Ну всё, — пробормотал Киш, продолжая отступать вверх, — ты посмотрел мне в глаза — твоё желание исполнилось. Можно перейти к следующему пункту повестки. Или ты хотел чего-то большего, а про глаза задвинул для красного словца?

Водитель пробормотал что-то яростное, но что именно, Киш не расслышал. К нему вернулась прежняя мысль — о том, что нет большей любви, чем отдать жизнь ради спасения кого-то. Применимо ли данное правило к теперешнему случаю? Ведь все эти люди не имели о Марке никакого понятия — они-то за что-то погибли?

— Может быть, ни за что, — ответил он себе. — Кажется, у Матфея говорится, как однажды Спаситель, обращаясь к толпе в Иерусалиме, напомнил о несчастном случае, когда упала башня и придавила много людей: «Они были не грешнее вас. Но также погибнете, если не покаетесь». Катастрофа случилась не из-за того, что кто-то из них был особенно грешен (они все грешны), а потому, что среди них не нашлось ни одного праведника — того, кто был бы связан с Источником Жизни…

Но всё-таки кто-то подготовил теракт. И если он пожертвовал собой ради Толяныча, то как это сочетается с гораздо большим количеством жертв? Или тут дело не арифметике, а в намерении? Тогда хороший вопрос: каким было его намерение? Ведь, по правде говоря, он не собирался погибать. Да, был определённый риск, но можно ли сказать, что он пошёл на него исключительно из чувства дружбы к Марку? Не похоже на то.

— Бедная мама!.. — услышал Киш за своей спиной и обернулся.

Зеленоглазая девушка, которую он заприметил ещё в автобусе, стояла на склоне выше него, с тоской глядя куда-то вдаль, и плакала. — Как она теперь без меня?

Киш захотел кинуться, чтобы утешить и заодно извиниться за то, что при земной жизни хотел с ней переспать, но не смог: дорогу преградило внезапное воспоминание о родителях.

— Бедная мама!.. — повторил он с нахлынувшей скорбью. — Отец!.. Они будут убиты горем! А Варвара…

Смесь отчаяния и вины охватила его всего разом, от макушки до пяток. Отсюда, с высоты смерти, он увидел, какой крохотной была его любовь даже к самым близким людям — любовь крови и привычки. Любовь, которая позволяла сердиться и обижаться, ревновать и раздражаться, требовать и забывать! Самое чёрное и холодное знание, которое только можно постичь, распахнулось перед ним и стало затягивать внутрь себя.

— Бедный Киш! — раздалось рядом. — Бедный-бедный Киш!

Он резко обернулся и вдруг понял, что девушка, которая безутешно плакала рядом, что она… что на самом-то деле… что это…

— Варвара! — узнав, он бросился к ней. — Как ты здесь оказалась? Почему я не видел тебя в автобусе? Ты погибла из-за меня! Ты последовала за мной, а я — я только теперь понял, как мало любил тебя! Раньше я даже не подозревал! Если бы всё начать сначала!..

Варвара стояла боком к нему, закрыв лицо руками, и, казалось, не слышала его. Её плечи вздрагивали от рыданий. Киш попытался обнять её, но у него ничего не получилось — руки всё время промахивались, её тело ускользало от них, и тогда он взмолился:

— Я не сумел тебя уберечь — прости, прости меня! Поговори со мной — может быть, это наша последняя встреча! Видишь, я надел эту футболку, загадав желание встретиться и поговорить с тобой — я только не ожидал, что это случится после смерти! Я хочу, чтобы ты знала: даже если мы никогда больше не увидимся, я буду любить тебя — мне кажется, я смогу это! Ведь любовь — это не обладание, а отдача! Услышь меня, Варвара!

Опустив руки, она обернулась к нему и что-то произнесла. Слов Киш не расслышал: внезапно стало светло-светло. Должно быть, это прилетели Ангелы.