Патриот - Дмитрий Ахметшин

Наташа улыбается.

— Они солёные, как морская вода. Долго не высидишь. Кроме того, тогда мне придётся плакать постоянно, чтобы напоить такую ораву. Где я столько горя возьму?

— Лук у нас есть. Много. Есть обычный, есть красный. Есть даже, по-моему, белый маринованный.

— Оо. Да ты гурман.

Ислам радуется, что немного её разговорил. Хотя глаза её сухие. Покрасневшие, но сухие, как пустыня, и словно бы даже потрескавшиеся.

Лежат и разговаривают. Тихо-тихо подходят какие-то люди, Ислам видит краем глаза, как они норовят сгорбиться, поглубже отодвинуться в тень. Шёпотом происходит какое-то общение, в них с Натальей летят робкие, как первые снежинки, взгляды. Снизу пришёл ещё народ, залил площадку светом двух мощных фонарей. Наперебой начали рассказывать что-то про электричество и автоматы и затихли, осознав ситуацию. Миша маневрирует, словно огромная баржа возле причала. Расставляет свои огромные руки, словно подъёмные краны, крякает, и вот Яно уже свисает с его плеча. Кто-то — наверное, Паша — аккуратно и покорно поддерживает голову. Голова Яно запрокинулась, и он отворачивает лицо, стараясь не встречаться взглядом с побелевшими глазами. Ещё кто-то поднимает очки и несёт следом, аккуратно, двумя руками, словно это не инструмент для зрения, а ещё одно тело.

Уносят, оставив один фонарик, и Хасанов с Натальей остаются одни. Они и что-то пустое, чёрное, что капает с потолка. Окно здесь выходит на корпус университета, и Исламу видны с этого положения верхние окна, почему-то забранные в решётки.

— Ведь он меня второй раз поразил. Яник. Первый — когда спас нас со Славой. Он ведь тогда не просто так замешкался — он остановился специально, чтобы не дать копам нас поймать… Я всегда это знала, просто не хотела говорить тебе. Боялась, что ты рассердишься… Очень чуткая натура, всегда всех понимает и знает, что делать. Как спасать человечество, может, и не знает, но повернуть дорогих ему людей в нужную сторону умеет. Рыжие — они все такие. У меня был хомячок в детстве, терпеть его не могла. Кидалась в него всякими вещами, сажала, пока мама не видела, на шкаф, откуда он не мог спуститься сам. Но он был рыжий и с чувством юмора. Отличным чувством, иногда я думаю, что позаимствовала его у моего хомяка. Он в отместку всегда грыз мои ручки и гадил на тетрадки. Ещё нагадил в миску коту и в аквариум к рыбкам, где я его однажды хотела утопить. В них есть страсть к жизни, понимаешь? И погиб он, как и подобает рыжему, — шлёпнулся с балкона, прихватив с собой мамину клумбу с цветами. После этого я его зауважала.

Она выдохлась, но дыхание при этом не сбилось, даже наоборот, затаилось где-то внутри. Грудь поднимается еле-еле, губы побелели, к уголку рта пристало несколько волосков с лихорадочно-красными кончиками. Как будто иголки, кончики которых выпачканы в крови. Смотрит в пространство стеклянными, как у куклы, глазами.

Ислам почувствовал, как крошится что-то в заднем кармане, и сказал:

— У меня есть аскорбинка. Хочешь? Их принесли. Как ты и заказывала.

Накануне Наташа носилась с идеей вылечить пару приболевших простудой граждан и заодно надёжно обезопасить от заразы остальных при помощи аскорбинок. Озадачила посыльного, составила список из пяти разных вкусов. Ислам видел тот список: к каждому пункту там был пририсован соответствующий фрукт. Листочек пестрел смайликами.

Аскорбинки доставили, и теперь у каждого в кармане было по упаковке волшебных белых таблеток.

— Нет, — отвечает.

— Ты так уговаривала всех взять по пачке. Паша не знал, куда от тебя деваться. А Игорь, по-моему, покорён тем, как ты за ним ходила. Наверное, он в тебя влюбился.

Губы складываются в улыбку будто по обязанности.

— Он ужасный сноб, — говорит она. — Сноб и зануда. Всё время что-то пишет, ходит везде с блокнотом. Везде суёт свой нос. Он у него ужасно длинный. А у меня вот интервью ни разу не взял.

— Он не журналист. Я у него спрашивал. Он книгу пишет. А писатели интервью не берут. Только, может быть, дают.

— Что же, может, мне стоит взять у него интервью. Только не сейчас. Сейчас он ещё ужасный сноб. Слава таких ненавидел.

— Кое-кто даже принялся лечить твоими аскорбинками больной живот. Так ты за всеми ходила. Думают теперь, что это такое универсальное лекарство.

— Это очень хорошее лекарство.

— Может, всё-таки съешь одну?

— Не настолько хорошее, — двигает подбородком. — Не хочу. Я хочу быть к тебе ближе.

Ислам равнодушно размышляет, когда же придёт боль. Может быть, когда он поднимется к себе и рухнет в постель, равнодушный ко всему на веки вечные. Но сейчас она была бы очень кстати.

— Теперь уже не получится.

— У тебя есть выпить? Я хочу напиться.

— Не осталось. Может, у кого-то есть. У меня только лимоны. Хочешь чай с лимоном?

— Не хочу. Лимоны — они яркие. И перцы яркие. И апельсины. Глаза режет. Да? Я ничего этого не хочу. Я хочу выпить. Водки, может быть.

— Мы спросим. У ребят найдётся.

Потом она говорит:

— Здесь только ты и я. Как тогда, помнишь? В комнате? Яник уже спит, а мы вдвоём. Занимаемся сексом. Правда, классно? Давай ещё раз?

Её руки живут своей жизнью. Ползут по животу Ислама, начинают расстёгивать ремень на джинсах.

— Теперь ничего не получится, — нудно повторяет Ислам.

Кладёт сверху свои руки.

— Почему? — воркует она над ухом, а лицо всё идёт трещинами, и Исламу мерещится, что он смотрит на неё через разбитое стекло. — Мы никогда не делали этого на лестнице. Только в кровати.

— Теперь не получится никак. Я думаю, ты знаешь почему.

Отстраняет её руки, затягивает ремень, а она начинает плакать, неловко, неуклюже свернув руки на груди.