Новоорлеанский блюз - Патрик Нит

Сильвия, обернувшись, посмотрела на него, будто привлеченная ярким рассветным лучом солнца, пронзившим окно темной комнаты. Ее черные глаза расширились, а губы вытянулись буквой «о»; лицо выражало одновременно испуг и смущение, как у черного воришки, пойманного в магазине белого человека.

Кровь горячей волной ударила Лику в голову, лишив его способности соображать хоть что-нибудь. Его раздирали противоречивые чувства: радость и печаль, злоба и сострадание, любовь и ненависть, страсть и отвращение. И всё это нахлынуло одновременно. Если бы Лик был оратором, он бросил бы корнет куда попало и на весь зал закричал бы о том, что он сейчас чувствует. Если бы Лик был драчуном-забиякой, он кинулся бы на танцевальный круг, одним ударом сшиб бы этого белого парня и взял бы свою сестру на руки. Но Лик был музыкантом, истинным музыкантом, музыкантом до мозга костей.

И он заиграл самый черный джаз, какой когда-либо слышал белый человек, и звук его корнета воспарил над оркестром Гарри Абсолома, как орел над Африкой; звук был такой громкий, что разносился по всему Култауну. И Соня подошел к раскрытой двери своего ночного клуба и прислушался. Один за одним оркестранты прекращали играть и, раскрыв рты, в недоумении смотрели на Лика. А Лик играл с такой же убедительностью, с какой оратор держит речь перед толпой; играл с уверенностью самого сильного бойца. Лик играл до тех пор, пока мог видеть музыку; пока он мог видеть музыку так, как гордый чернокожий, стоящий на горной вершине, смотрит на стоящего внизу белого. Впервые в жизни Лик играл четырьмя частями тела: головой, в которой смешались радость и печаль; губами, которые говорили и злобно и сочувственно; сердцем, гнавшим по жилам любовь и ненависть; и своей крайней плотью, невыносимо болевшей от желания и отвращения. Лик играл до тех пор, пока эти четыре ветра не выдули весь воздух из его легких.

Он согнулся пополам, ловя ртом воздух, а весь зал замер словно в столбняке. Гейдж вскочил из-за рояля и нервно смотрел в зал на моментально ставшие злобными лица шокированных белых гостей. Он подошел к Лику и наклонился над ним. Лик, глубоко дыша, взглянул на искаженное страхом лицо Гейджа и тотчас пришел в себя.

— Чтоб ты сдох. Лик Холден! — прошипел Гейдж.

— Что?

— Чтоб тебя разорвало, чтоб ты провалился. Лучше бы ты сдох… ты хочешь, видно, чтобы эти люди тебя убили!

Лик в одну секунду понял, что произошло. Он рухнул на колени, закрыл глаза и через мгновение уже лежал, распростертый на оркестровом помосте.

— Он припадочный! — закричал Гейдж. — Господи! Да он же припадочный!

Лик почувствовал, как чьи-то сильные руки подняли его, взяв за ноги и за плечи, и инстинктивно прижал к груди корнет. Он слышал, как женский голос спросил: «Он в порядке?» — могла ли это быть Сильвия? — и Гейдж пролаял в ответ: «Прочь с дороги! Прочь с дороги!». Какой-то белый сказал: «Да он не выглядит больным» и добавил: «Проклятый черномазый!», а потом снова добавил: «Убил бы его собственными руками». Но те, кто нес его, продолжали двигаться, и вскоре он почувствовал на своем лице прохладное дуновение ветра. Его положили на землю и кто-то больно ударил его по лицу. Но Лик даже не вздрогнул, он лишь открыл глаза. Кто-то склонился над ним, дыша перегаром.

— Чтобы я никогда больше не видел этого черномазого. Хотите, зовите ему врача, или пусть он сдохнет в этой канаве — мне все равно, но чтобы я никогда больше его не видел. Вы поняли?

Лик услышал ответ Гейджа:

— Да, сэр! Вы никогда больше не увидите этого черномазого! — Он произнес это голосом до смерти напуганного негра, голосом, каким негр должен разговаривать с белым. Лик открыл глаза и увидел стоящего над собой Гейджа. Гейдж смотрел на него, челюсти его были сжаты, но в его лице уже не было злобы, и в глазах не было прежнего презрения. Его губы были узкими. Глаза были маленькими, но не такими, как у белого человека.

— Какого черта ты все это устроил, Лик Холден? — спросил Гейдж, но Лик промолчал.

— Тебе здесь никогда больше не бывать, ниггер, ты понял? — сказал Гейдж. — Тебе никогда здесь не бывать.

Гейдж повернулся и направился к дверям отеля.

— Спасибо, Гейдж, — прошептал Лик, но тот его не услышал.

Лик лежал в аллее позади отеля. Вокруг не было ни души, и Лик с трудом поднялся на ноги. Он почувствовал облегчение от того, что корнет, зажатый в руке, был с ним.

— А все-таки ты везучий ниггер! — произнес Лик, обращаясь к самому себе. — Ты везучий ниггер, хотя и лезешь куда не надо!

Лик пошел по аллее; каждый его вдох был как порыв ветра, а шаги отдавались в голове пушечными выстрелами. Он знал, если белые увидят его сейчас, легко ему не отделаться и побоев не избежать. Лик уже дошел до конца аллеи, как вдруг услышал за углом торопливые шаги. Внутри у него все похолодело, и он остановился как вкопанный. Но это не был белый человек. Это была Сильвия.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Все хорошо.

— Говорили, что ты в Новом Орлеане.

— Я был там. Искал тебя.

Сильвия кивнула. Она часто моргала опухшими от слез глазами, дрожащие пальцы сжимали мокрый носовой платок. Лик почувствовал, как сильно он любит ее, и в то же время безотчетная злость захлестнула его.

— Так ты проститутка у белых, — сказал он. — Да ты же хуже, чем проститутка.

Сильвия провела языком по трясущимся губам и через силу улыбнулась.

— А что может быть хуже проститутки? — спросила она тихим спокойным голосом.

— Рабыня.

Сильвия кивнула головой и глубоко вздохнула.

— Какого я цвета, Фортис? — спросила она.

— Ты черная.

— Ну а если у меня будут дети от белого мужчины, какого цвета будут они?

— Они будут черными. Конечно же, черными.

— Наступит время… — проговорила Сильвия. — …и я в этом уверена, наступит время, когда во всем мире будут жить только черные, а белые ничего не смогут с этим поделать, потому что они и сами станут черными.

Сильвия подошла почти вплотную к Лику. Он почувствовал на щеке ее дыхание, ощутил аромат ее духов, похожий на запах луговых цветов после дождя.

— Ты действительно здорово играешь, Фортис, — прошептала она.

— Ты же много лет не слышала, как я играю.

— Я всегда слышу тебя, Фортис. Я всегда слышу тебя.

Сильвия так смотрела на него… Господи! Лик чувствовал, как все внутри у него напрягается, натягивается, вот-вот лопнет, словно все внутренности были связаны одной веревкой, конец которой наматывался на лебёдку. Он не мог произнести ни слова. Он думал о музыке, но его корнет, прижатый к бедру, молчал.

— Сейчас я играю всем телом, — выпалил он. — Я благодаря тебе играю всем своим телом… головой, губами, сердцем и…

Слов больше не было. Сильвия прижала ладонь к его лбу, словно проверяя, нет ли у него жара. Она нежно, как мать, желая ребенку доброй ночи, поцеловала его в губы. Она притянула его к себе, так что биение его мощного африканского сердца стало отдаваться эхом в ее груди.