Наполеонов обоз. Книга 2. Белые лошади - Дина Рубина

Последней она вымыла кладовку первого этажа. Тщательно, добросовестно, руками и внаклонку – мама дочерям говорила: «Не филоним, а любим свой дом!» Дом она любила…

В доме пакостить было нельзя, в нём ещё люди жить будут. Какие люди, когда – её это уже не занимало. Её уже вообще ничего не занимало. Даже мысли вяло шевелились, как подбитые зайцы в туманном поле. И только сквозная дорожка боли вела сквозь запёкшееся сердце, вспыхивая внизу живота, где лежал, и давил, и крутил камешек… – день и ночь; она не спала третьи сутки.

Она уже не плакала, не кричала, не думала; не вела вслух лихорадочных разговоров с собой и с Аристархом, – всё это накатило в первые дни и отхлынуло, оставив гулкую пустоту.

А телефонной трубки не поднимала с того утра, когда, оставшись одна после разъезда родных, впервые сама набрала его питерский телефон. (Прежде никогда не звонила, суеверно боялась помешать: его учёбе, мыслям, свободной минутке… – вообще, любому его занятию и чувству.) Набрала номер и, попав на старушечий голос, окоченелыми губами попросила позвать…

«Пойду, гляну, здесь ли его высочество…» – сказала старуха и канула.

А Надежда разбежалась и прыгнула с высоченного утёса…

И летела вниз с такой режущей силой, будто кто точил ножи у неё внутри, и только Аристарх мог спасти – подхватить её, подбежав к телефону со своим ликующим: «Дылда!!!» – как ни в чём не бывало…

Но он так долго шёл… Он так мучительно долго влачился к телефону, что она всё поняла и всему поверила; и долетела, и разбилась, и осталась лежать – там, среди серых валунов на непроглядном дне.

Затем он всё-таки взял трубку. И со дна своей пропасти она жадно слушала его прерывистое дыхание, слушала робость его, стыд и тошнотворное желание немедленно смыться…

Смерть была на том конце провода… Её смерть. Если бы он издал хотя бы звук, хотя бы голос подал каким-нибудь неуверенным «алло?..» Если б пытался умолять, объяснить… Если б взорвался каким-нибудь пошлым рыдающим «прости!», если бы… Если б она могла понять – что произошло, что с ним и в нём случилось! Но на том конце провода зависла тишина абсолютного униженного предательства. И с каждой минутой длящегося молчания, с каждой минутой этого распухавшего молчания, становилось всё невозможней его преодолеть.

Он молчал, и она не могла произнести ни звука… Сердце внутри ворочалось острым куском льда, изрезая грудную клетку в мелкие лохмотья. Когда пухлое, червивое это молчание выросло до небес и полезло изо всех щелей и дыр, из ноздрей и ушей; когда невыносимо стало дышать, она сказала:

– Не ищи. Меня больше нет. – И опустила трубку.

И сразу поняла – что следует делать.

Гулкая боль затекала в глазницы, пульсировала в висках и в затылке; трассирующая боль прожигала нутро. Интересно, может ли умереть ребёнок в её проклятой утробе под этой лютой канонадой? О ребёнке забыть. Он кончился, как кончилось всё. Он ещё неизвестно кто, и исчезнет вместе с ней, о нём никто никогда не узнает, ибо он несовместим с жизнью.

«Несовместимо с жизнью» – любимая была мамина фраза. Когда шарфик не шёл к плащу или к куртке, или сапоги не хороши были с пальто, она весело припечатывала: «Не-совместимо с жизнью!»

Надежда всё продумала. Идея пришла в голову ночью и весь день её занимала, а сейчас всё так правильно оформилось в голове, несмотря на туман, так последовательно и ясно встало: она умеет прыгать, и это не страшно и привычно, – когда в воду. Это – быстро. Выше по течению на берегах Клязьмы есть вертикальные откосы, и вода под ними глубокая, и омуты с водоворотами. Она знала эти места, сто раз бывала там с… т-сс! Того имени больше нет. Ничего уже нет, а скоро вообще ничего не будет. Главное: оборвать эту непереносимую боль.