Клуб неисправимых оптимистов - Жан-Мишель Генассия

— Дети, собирайтесь, мы не должны опоздать к мессе.

Мама подошла к папе и сказала:

— А ведь я тебе говорила… И оказалась права.

— О чем ты?

— Это твоя вина!

— Ничего подобного! Я ни в чем не виноват! И ты не виновата! И Франк не виноват! Во всем виновата война.

— Проклятые коммунисты задурили ему голову своими гнилыми идеями. Если бы ты вмешался, ничего бы не случилось!

— Ты бредишь! Я запрещаю тебе так говорить!

— Ты не можешь ничего мне запретить, все это — твоя вина!

Мы ждали возражений, крика, взрыва, но папа просто смотрел на маму непонимающим взглядом, потом его глаза увлажнились, он понурил голову, открыл шкаф, взял пальто и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Ты перегибаешь палку, Элен, — недовольно произнес дедушка. — Поль тут ни при чем. Догони его.

— Ни за что!

— Выбирай выражения. Ты слегка на взводе. Вам бы следовало поехать отдохнуть.

— Папа, это…

— Довольно! Возьми себя в руки. Думаю, все сыты? Собираемся и выходим! Праздник закончился.

— Мишель, чего ты ждешь?

— Мне не по себе, мама.

— Устрицы! Его желудок их не переносит.

— Он выпил слишком много белого вина, — заметила Луиза.

— Белое вино в его возрасте? Немыслимо.

— Ты поил его вином, Морис?

— Он уже взрослый. Ну, выпил один бокал.

— Два, — уточнил я.

— Это чистое безобразие! — возмутилась Луиза. — О чем ты думал, Морис?

— Иди ложись, — велела мама. — Я дам тебе соды.

Я улегся на диванчике. Ко мне подошла Жюльетта. Я думал, сестра хочет меня утешить, но она наклонилась и прошептала с радостной улыбкой:

— Ты умрешь от отравления.

Они ушли — с похоронным видом и тяжелым сердцем, а я еще минут десять лежал, изображая недомогание, хотя притворяться больше не требовалось. Времени у меня было довольно, целых полтора часа. Я оделся, осторожно открыл дверь и прислушался: в доме царила тишина. Я спустился по лестнице, не зажигая света, чтобы не привлекать внимания консьержей, и оказался на морозной улице. Ветер закручивал в воздухе снег, редкие прохожие поднимали воротники и прибавляли шаг.

Я искал его повсюду. Дошел по пустынной улице Гей-Люссака до Люксембургского сада. Все рестораны и кафе были заперты. На улице Суффло и площади Пантеона гулял ледяной ветер. Папу я обнаружил в овернском кафе на улице Фоссе-Сен-Жак, единственном заведении, работавшем в рождественскую ночь. Это было бистро нечестивцев, здесь играли в таро и весело напивались. Папа наблюдал за игрой. Я сел рядом, он удивился, обнял меня и спросил:

— Выпьешь пива?

— Нет, спасибо.

— Тогда кока-колы.

Он махнул рукой патрону:

— Дай нам две колы, Жанно.

— Лучше белого вина с лимонадом.

Папу позвали сыграть, но он отказался:

— Спасибо, ребята, мы лучше посмотрим.

Допив, он наклонился ко мне и спросил:

— Ну что, дома все чисто?

Я кивнул. Папа встал, положил деньги на столик, и мы вышли.

На улице он прикрыл меня полой своего пальто, чтобы я не замерз.

— Может, сходим в церковь, папа, поставим свечку за Франка?

— Знаешь, Мишель, если Бог и вправду всемогущ и все видит, нет нужды о чем-то Его просить, но, если тебе так хочется, я согласен.

* * *

Я долго корил себя за то, что не настоял на своем. Когда знаешь, что случилось потом, понимаешь: стоило сделать эту малость. Если множество людей в мире зажигают так много свечей и лампад, значит это что-то дает, значит время от времени Он замечает одинокий огонек среди моря мерцающих огоньков, а иначе выходит, мы зажигаем свечи лишь для того, чтобы было не так страшно во мраке ночи. Впрочем, если подумать о миллиардах и миллиардах огоньков, зажженных человечеством за всю его историю, если подсчитать, сколько было вознесено молитв и отвешено поклонов, можно прийти к выводу, что Господь — буде Он существует — больше ничего от нас не ждет.