Портрет Невидимого - Ханс Плешински

с дружеским приветом, Ваш…

— Мне удалось сформулировать письмо достаточно энергично и вразумительно? — с тревогой спросил Фолькер.

— Да. Он, возможно, вернет деньги, чтобы избежать публичного скандала.

— Но только вернуть ему придется всё сразу!

Однако мы уже поняли: кунст-менеджер присвоил переданную ему огромную сумму, и найти его нам вряд ли удастся.

Была теплая октябрьская ночь. На сиденье кресла в стиле Людовика XVI лежал только что выпущенный фотоальбом с портретами немецких политиков — «Следы власти».[305]По телевизору показывали ток-шоу, но звук Фолькер отключил. Я курил, как всегда высунувшись в окно, чтобы дым сигареты не попадал в комнату, и смотрел на город. Заметил, что фикус Бенджамина на подоконнике недавно полит. Фолькер поднялся из-за компьютера и сел в кресло. (В жарко натопленных комнатах он теперь всегда одевался одинаково, по-домашнему. Вокруг худых ляжек болтаются спортивные брюки, ноги в теплых носках, сверху — толстый пуловер, привезенный мною из Восточной Фрисляндии, куда я ездил с чтениями. Как правило, все лампы в квартире включены…)

Я присел на пол у ног Фолькера. И погладил его.

— Как поживает твой новый роман? — спросил он сверху.

— Каждая строчка дается мучительно.

— Как всегда.

— Что же делать?

— Продолжать. Давай мне читать новые страницы. Через два года у тебя будет хорошая, неоднозначная книжка.

Последняя фраза меня встревожила. Почему он не сказал, как уже не раз говорил в последние двадцать лет: «И тогда у нас будет хорошая, неоднозначная книжка»?

Я принес ему бокал вина, а себе — минералки.

— В декабре я поеду с тобой в Бергамо, — сказал я.

— Да, там у нас будет больше покоя.

— Я бы охотно остался еще на денек у озера Комо.

— Посмотрим.

Что наша неразлучность когда-нибудь кончится, было непредставимо. Лиза, у которой он меня выторговал, вспышки ревности, концерт цикад на террасе мадам Дортендеги в Андузе, измены, верность, жаркие споры об учреждении частных телеканалов, ночная расклейка афиш в Цвиккау, беспорядочное срастание друг с другом, потом — все более строгий жизненный распорядок, а под конец — даже разделение нашей пищи на соленую и несоленую. Такое из памяти не изгладится.

Мы обменялись какими-то соображениями о новостных кадрах на безголосом телеэкране.

— Завтра отошли письма. Этот подонок должен вернуть деньги. А на берлинскую выставку я поеду с тобой.

Он кивнул.

Я присел рядом с ним.

Над чем мы тогда смеялись, уже не помню.

Наконец я поднялся с ручки его кресла.

Взглянув на письменный стол, я заметил, что там опять лежит третья часть романной трилогии, с поправками Фолькера. Невенчанный король. Поезд оказался приятно пустым. Что необычно для воскресенья…

Он проводил меня до двери.

С лестницы я махнул ему рукой. Он, перегнувшись через перила, смотрел, как я спускаюсь.

Когда на следующее утро Фолькер не ответил на три телефонных звонка, я быстро накинул на себя что-то — и побежал.

Войдя в квартиру, я понял: здесь царит не покой, а зловещая тишина. Кнопка автоответчика мигала. Я уже догадывался, что случилось. Осторожно приоткрыл дверь в маленький коридор…

Он лежал на полу, мертвый.