Форс-мажор. Рассказы - Олег Михалевич

Финны застыли за моей спиной.

Весь хмель моментально выветрился из моей головы. Из финских голов, похоже, тоже. Пробормотав что-то на прощание, оба они тихо и незаметно выскользнули из комнаты и из моей жизни.

Как и я, они, наверное, заметили и то, что край одеяла на моей кровати был очень аккуратно отвернут, но – в отличие от меня – не знали, что я к нему даже не прикасался.

«Все мы, все мы в этом мире тленны, Тихо льется с кленов листьев медь… Будь же ты вовек благословенно…»

Я человек неверующий и к любым мистическим явлениям отношусь со здоровым скептицизмом. Но в ту ночь долго не мог уснуть, ходил по номеру и много раз вдруг застывал на месте, словно избегая столкновения с духом поэта. Утром я попытался выяснить, кто мог вторгнуться в мой номер в новогоднюю ночь и разбить бокал, но в ответ передо мной только разводили руками или странно переглядывались. Об откинутом крае одеяла я уже предпочитал не говорить.

Конечно, потом я эту историю забыл и вспоминал о ней лишь по каким-то, очень особым случаям. Последний раз это было в Питере, ровно в восьмидесятую годовщину со дня смерти Сергея Александровича Есенина. Как раз накануне судьба вновь столкнула меня с моим старым приятелем Фельдманом. За минувшие годы он непостижимым для меня образом превратился из штурмана в фармацевта, а точнее – во владельца целой фармацевтической фабрики, прибавил, как и я, в весе килограммов двадцать, почти полностью потерял шевелюру, но сохранил цепкий взгляд законченного скептика. Его «бентли» с персональным водителем, как в свое время черная обкомовская «Волга», подкатил прямо к входу, мы зашли в ресторан вернувшей старое название гостиницы «Англетер» и заказали пролетарский напиток Hennessy VSOP. Встречались мы с Фельдманом нечасто, в среднем раз в десять лет, и нам было что вспомнить. Хотя бы ту историю с турками, когда весь наш экипаж ночи напролет пилил доски пополам, а в итоге мы получили претензию на недостачу груза – турецкая хитрость оказалась круче российской смекалки.

– Вот тогда я и понял, что пора переквалифицироваться в фармацевта, – загадочно заметил Фельдман.

– Правда? А я думал, это жена тебя сподвигла. Она же, кажется, аптекой заведовала? – удивился я, внимательно приглядываясь к официанткам. Первая из них была еще совсем молоденькой черноволосой девчонкой, еще две выглядели чуть старше.

– Ты чего, девочку снять хочешь? – по-своему истолковал мое внимание Фельдман.

И тогда я рассказал ему эту историю. От начала и до конца.

Фельдман приглашающим жестом взмахнул рюмкой, мы чокнулись, он выпил, пожевал губами воздух и сказал:

– Все же ясно, как божий день. Пригласил хорошую девчонку, а сам с финиками нажрался. Она и прикололась. Ну, еще по одной?

Говорят, мысль, приходящая к писателю, гнетет его, пока он не выложит ее на бумагу. По той же причине, наверное, мы делимся гнетущими нас проблемами с друзьями или подругами. После разговора с Фельдманом мне стало легче, словно я снял с души какой-то давний груз, и грустней. И еще захотелось в туалет. Я встал и отправился на поиски соответствующего заведения в холле гостиницы.

За широкой стойкой с нерусской табличкой Reception находились сразу две весьма симпатичные дамы, одна из которых, поймав мой взгляд, с готовностью улыбнулась:

– May I help you?

– I hope… – начал было я, но вспомнил, что нахожусь все-таки в России, и продолжил уже по-русски: – Скажите, а как у вас сегодня с номерами?

– Перед праздником почти все занято, – сказала она и посмотрела на экран плоского монитора. – Могу предложить клаб рум за 235 у. е. Или, если до завтра, еще есть номер «Сенатор» за 555…

А пятый, есенинский?

– Ах, этот… – с не очень понятной интонацией протянула она. – Нет, этот номер сейчас занят. Но если вы подождете до вечера…

– Спасибо. Я подумаю.

Я огляделся. И только теперь понял, что интерьер из памяти моей молодости изменился до неузнаваемости. Может быть, и все остальное – только плод моего воображения? Хотя бы эта лестница…

Я поднялся по широким ступеням на второй этаж и попытался представить, где именно расположена дверь, в которую когда-то последний раз в своей жизни входил Есенин. В этот момент из ближайшего номера, едва не столкнувшись со мной, выпорхнула сильно крашенная девица в джинсах с вызывающими дырами на коленях. Несмотря на макияж, в лице ее было что-то коровье, до боли напоминающее мне Муу. Что, если это ее дочь, а приезжать сюда под Новый год стало у них семейной традицией?

– Excuse me, – сказал я, сторонясь, и услышал легкое поскрипывание. По коридору катилась тележка с напитками. Девушка в платье официантки, туго обтягивающем рвущуюся наружу плоть, смотрела на меня черными, широко распахнутыми глазами.