Радуга и Вереск - Олег Ермаков

— Вот уже и начинаются передергивания: тесак, покромсать, — сказал часовщик Савва. — Не удивлюсь, ежели через неделю будут рассказывать о сотне вырезанных фотографий.

— Нет, но это что, чей-то личный семейный альбом? Какого-то попа? — возражал Валентин. — А эти дамочки — враги народа?

— Довольно невинно по нынешним временам-то, — заметил Борис, захватывая свою, как будто роящуюся пчелами, бороду рукой.

— Что? Цензура или дамочки? — спросил Валентин.

— Ну эти ню. Сунься в интернет — такое увидишь, мама не горюй.

— Ладно, не будем раздувать из мухи слона, — сказал часовщик Савва.

— Вот именно это я бы и хотел сказать инквизитору с соборного двора, — откликнулся кареглазый Валентин. — Что за отношение к книге? К чужой свободе? Меня всегда поражало и вдохновляло именно поклонение книге в церковных службах. Когда торжественно выносят книгу, закованную в золотые доспехи, поднимают ее над головами, и все кланяются… Замечательно! Понимаешь, что именно сделало обезьяну человеком.

Аркадий Сергеевич засмеялся. За ним и остальные, даже раздраженный часовщик Савва.

— Книга книге рознь, — все-таки неуступчиво парировал часовщик. — «Майн кампф» тоже книга. Или «Капитал».

— Смешались в кучу кони, люди, — пробормотал Борис, огненно взглядывая на часовщика. — Совершенно разные вещи, Савва. Зачем так грубо-то? В духе немцовской и гаррикаспаровской тусовки, не к ночи будь помянуты.

— Попрошу не оскорблять, — ответил Савва.

— А сравнение твое не оскорбительно? Тогда уж ты забыл помянуть и «Архипелаг ГУЛАГ», уважаемый.

— Мое сравнение историческое, — сказал часовщик. — История, дорогуша, свела их вместе.

— И он прав, Боря, — поддержал часовщика Валентин. — Человечество достигло в своем падении дна, где что-то вроде дантовского Коцита: ледяное озеро с вмерзшими вышками и газовыми камерами. Газовые камеры — изделие немецкое. А ледок — наш, колымский, соловецкий.

Чау-чау подошел к хозяину и ткнулся башкой в ногу.

— А, Санчо, — откликнулся Аркадий Сергеевич, наклоняясь так, что длинные прямые волосы-сосульки закрыли его лицо, только острый нос торчал. — Прошу прощения, господа, но Санчо просится на прогулку, — сказал он, трепля пса по голове.

— Я уже выводил его, — возразил Борис.

Аркадий Сергеевич взглянул на него.

— Вот как? Тогда, я думаю, это знак! Пора приступать к трапезе и чтению. Думаю, Санчо не терпится второе.

Все заулыбались. Аркадий Сергеевич пошел с псом в кухню. Борис тоже — и вскоре вернулся со стопкой тарелок в одной руке и бокалами, зажатыми меж толстых пальцев веером. Но больше никто ничего не предпринимал, тарелки так и стояли стопкой, бокалы сгрудились возле бутылок вина. Хлеб оставался неразрезанным, и рыба, сыр тоже.

Косточкин пошел в прихожую со своим злополучным альбомом.

— Куда вы, молодой человек? — окликнул его чуть позже Аркадий Сергеевич, появляясь в дверях с дымящейся сигаретой в мундштуке.

— К себе, — отвечал Косточкин, надевая полупальто. — Извините за напрасное беспокойство.

— Ну, ничего напрасного не бывает, почти не бывает. И дабы это утверждение не осталось пустым, приглашаю вас на нашу, так сказать, вечерю. — Тут он понизил голос и улыбнулся. — Хм, хм, думаю, наш воцерковленный последнюю фразу не расслышал.

— Спасибо, но мне необходимо…

— К себе? — иронически осклабился Аркадий Сергеевич. — В нумер?.. Смотреть телек?

Прозвучало это столь сокрушительно, что Косточкина и вправду охватила уже гостиничная тоска.

— Помнится, именно вы предположили, что и Мигель де Сервантес Сааведра мог быть среди штурмующих наш град. Что заставляет в ответ предполагать в вас неравнодушного к этой персоне человека. Не так ли?

— Ну… да, в общем, — пробормотал Косточкин.

— Так прошу вас, — отозвался Аркадий Сергеевич, приглашая его гостеприимным жестом руки с дымящейся меж узловатых пальцев сигаретой в черном мундштуке. — У нас сегодня как раз Сервантесовские чтения.

— Да… неудобно как-то…

— Перестаньте.

И Косточкин остался.