Дом Утраченных Грез - Грэм Джойс

– Мой, что? Какой еще, к черту, враг?

– Он здесь. Чувствуешь его запах? Что ты собирался делать ножом?

– Делать? Не знаю. Думаю, защищаться.

– Дай мне его.

Майк протянул нож пастуху. Он чувствовал облегчение оттого, что теперь рядом был Манусос. Пастух раскрыл нож и спросил:

– Повтори, где ты это видел?

Майк снова показал, где, как ему почудилось, сверкнуло последний раз. Манусос кивнул и сильно швырнул кож в указанную сторону.

– Что ты делаешь? Ты отдаешь ему нож?

– От ножа тебе никакой пользы. Этим ножом ничего с ним не сделаешь. Иди спать. Я постерегу.

– Спать? Ты, наверно, шутишь? Не могу я спать, когда там что-то есть! Что значит вся эта болтовня о враге? Нет у меня врага!

– Ложись, Майк. Ничего не случится, пока я здесь. Я постерегу за тебя. Утром все объясню. Но не сейчас.

Несмотря на яростные протесты Майка, Манусос не ушел. Он уселся на камень, прихватив посох и завернувшись в одеяло. Ни на какие дальнейшие вопросы не отвечал. В конце концов Майк успокоился и залез в спальный мешок, хотя прошло какое-то время, прежде чем ему удалось уснуть.

Перед самым рассветом Майк проснулся от собственного плача. Он знал: что-то ему приснилось, но не мог вспомнить, что именно. Манусос по-прежнему сидел на своем камне, жутковатый в сером полусвете, держа в руках посох. Пастух кивнул Майку и мягко сказал:

– Все хорошо. Хорошо. Спи.

Утром он проснулся с головокружением, хотя и удивительно отдохнувшим и не сразу сообразил, где находится. К его удивлению, он не испытывал мук голода. Поставь перед ним сейчас обильный завтрак – он бы и притронуться не смог.

Отхлебывая воду, он подумал, какие необычно глубокие тени сегодня утром. Скала отбрасывала свою пурпурную тень под странным углом; морщины на лице пастуха казались глубже, чем всегда, и словно проведены розовато-лиловым карандашом.

– Готов танцевать?

– Нет. Не раньше чем расскажешь, что мы тут делаем и что происходит.

– Потом. Сперва – танец.

– Ты мне обещал.

Манусос снял головной платок и обтер им лицо и шею. Его седые волосы оказались на удивление длинными и спадали ниже воротника. Он откинул их назад огромной заскорузлой пятерней и сказал:

– Сядем.

Они сели прямо в пыль. Майк долго ждал, когда Манусос начнет. Пастух посмотрел на солнце, словно ища помощи, потом хмуро уставился в красную пыль.

– Очень это трудно – говорить.

– Попытайся.

– Я не из тех, кто любит молоть языком. На словах все не так, как на деле. Но я попытаюсь. Послушай, я учу тебя танцевать. Я не должен просить тебя танцевать. Ты должен сам попросить научить тебя.

– Почему?

– Ты должен сам захотеть. Или никогда не научишься танцевать. Есть пять танцев. – Он перечислил их, загибая пальцы. – Кефи, которому ты хорошо научился и который – путь к остальным. Из них есть два, которым я никогда не стану тебя учить. Один – это танец плотской страсти.

– Звучит забавно.

– Ты ничего не знаешь. Один раз я танцевал его. Только один. Я чуть не сошел с ума. И он чуть не убил деревню, как чуть не убил и меня. Никогда больше я не стану танцевать этот танец… Другой из этих двух – танец, останавливающий время. Слишком ужасный танец, даже ужасней первого. Такой ужасный, что тот, кто его танцует, умирает. Если покажу его тебе, обязательно умру. Отец, когда умирал, показал мне этот танец, и это ускорило его смерть. Его сердце не выдержало. Я никому не передам этот танец. Он умрет со мной… Остальным ганцам я могу тебя научить. Первый – танец зверей, рыб и птиц. Я начал учить тебя ему вчера утром. Ты хорошо его чувствуешь. Из всех пяти танцев этот – самый для тебя естественный. Но ты еще не овладел им. Этот танец даст тебе силу превращаться в любого зверя, рыбу или птицу, которых видишь. Поверь мне, Микалис, это страшная вещь.

Майк ничего не сказал.

Пастух кашлянул, прочищая горло.

– Другой танец, которому я научу тебя сегодня, – это танец борьбы с духами. У тебя нет к нему врожденной способности, но он нужен тебе больше других.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что духи осаждают тебя, изнутри и извне. Прошлой ночью ты их видел.

– Это их ты назвал моим врагом?

– Да. Это был он. Но ты уже видел его прежде. Тогда он тебя ранил.

– Ангел? Святой Михаил?

– Да, если ты так увидел его. Тебе он может явиться в образе ангела; другим – обезьяны; третьим – голосом в траве. Именно он встал между тобой и твоей женой.

– Есть только один дух?

– Нет. Их много. Но он – твой первейший враг. Вот почему я должен научить тебя этому священному танцу. Потому что тебе предстоит сразиться со своим врагом. Предстоит встретиться с ним на своем пути.

От одной мысли, что придется вновь схватиться с ангелом-воителем, Майка бросило в холод. Первым побуждением было отнестись к словам Манусоса как к обусловленным его определенным психическим складом, и тогда под духами могли подразумеваться слабость воли, дурные привычки, леность характера и то, что способно было разлучить его с Ким. Это объясняло их столь далекое путешествие; но то явление воинственного святого было слишком реальным, слишком физическим, чтобы пришлось ему по душе. Однажды он уже столкнулся с ангелом и заплатил за это сломанной рукой. Для него ангел был не галлюцинацией или метафорой. Он был из плоти и крови, жестокий враг.

– Эти духи, – спросил Майк, пытаясь как-то понять происходящее, – они давно со мной?

– Не могу тебе ответить. Может быть, ты привез их из своей страны. Может, они преследуют тебя с момента той аварии. Но одно я могу сказать. Есть одно, что дает им материальное тело.

– И что это?

– Дом. Дом Утраченных Грез.

Слова отдались в нем гулким эхом.

Да. Я всегда это знал. Это оракул.

Оракул. Он вдруг понял сущность оракула, дома, острова. Словно мысленно взошел на высокогорное плато, откуда все было ясно видно.

Есть священное и мирское. И священное пребывает под самой поверхностью жизни, невидимое, но вечное. Оно гремит, оно пульсирует под кожей вещей, но жизнь мирская утратила его. Необходимость выживания, земные заботы, поиск хлеба насущного – все это нарастило верхний слой, затвердело корой между человеком и священным.

Здесь же, на этом острове, священное всегда готово выйти наружу. По какой-то причине оно здесь ближе к поверхности, чем в любом другом месте. Почвенный слой тоньше. Кора пронизана трещинами. Священное просвечивает сквозь них. Поскреби, и оно обнаружится – пылающая мощь и сияющие краски. Но священное нуждается в языке, и оно использует все, что попадется, отвлеченное или конкретное, чтобы обрести голос. Обрывки снов. Бабочек. Призраков. Змеиные поляны. Невысказанные мысли. Древние религии. Новые религии. Языческих богов. Христианских святых. Не важно что: все – язык оракула.