Роковое совпадение - Джоди Пиколт

Марчелла пожимает плечами:

— Я решила, что ты обрадуешься гостям. И дома я уже давно не была. Соскучилась.

— Врешь! — смеюсь я, втягивая ее в дом, где нас, изнывая от любопытства, ждут Калеб с Натаниэлем. — Это Марчелла Вентворт. Она раньше работала в государственной лаборатории, а потом променяла нас на частную лабораторию.

Я искренне радуюсь. И не потому, что мы с Марчеллой как-то особенно близки, просто за эти дни я почти ни с кем не общаюсь. Иногда к нам заглядывает Патрик. Есть еще, разумеется, моя семья. Но большинство моих коллег и приятелей после слушания об изменении меры пресечения предпочитают обходить меня стороной.

— Вы приехали по делу или просто так? — спрашивает Калеб.

Марчелла смотрит на меня, не зная, что должна ответить.

— Я просила Марчеллу посмотреть на результаты анализа ДНК.

Улыбка Калеба едва заметно увядает, но уловить это может только человек, который знает его так же хорошо, как я.

— Знаете что? Заберу-ка я Натаниэля на улицу, чтобы вы могли посплетничать.

Когда они уходят, я веду Марчеллу в кухню. Мы говорим о погоде в Вирджинии в это время года, когда у нас начались первые морозы. Я делаю нам чай со льдом. Больше я ждать не в силах, поэтому сажусь напротив нее:

— Хорошие новости, да? Полное совпадение по ДНК?

— Нина, ты ничего не заметила, когда читала историю болезни?

— Если честно, я даже не заглянула в нее.

Марчелла пальцем рисует круг на столе.

— У отца Шишинского был хронический миелоидный лейкоз.

— Вот и хорошо, — равнодушно отвечаю я. — Надеюсь, он сильно страдал. Надеюсь, его выворачивало каждый раз, когда проводили курсы химиотерапии.

— Он не проходил курс химиотерапии. Лет семь назад ему пересадили костный мозг. У него наступила ремиссия. В сущности, он излечился.

Я немного напряглась.

— Ты таким способом хочешь мне сказать, что я должна чувствовать вину за то, что убила человека, который победил рак?

— Нет. Дело… ну, речь идет о лечении лейкемии, которое учитывается при анализе ДНК. Если в двух словах: чтобы вылечить болезнь, нужна новая кровь. Ее получают путем пересадки донорского костного мозга, поскольку именно костный мозг участвует в кроветворении. Через несколько месяцев старый костный мозг полностью заменяется костным мозгом донора. Старая кровь полностью заменяется новой, с ней уходит и болезнь. — Марчелла поднимает на меня взгляд. — Ты следишь за ходом моих рассуждений?

— Пока слежу.

— Организм может использовать эту новую кровь, потому что она здоровая. Но это не твоя кровь, и на уровне ДНК она отличается от старой крови. Клетки эпителия, слюна, сперма — ДНК в этих образцах будет такой же, с которой человек родился, но ДНК новой крови будет принадлежать донору. — Марчелла накрывает мою руку ладонью. — Нина, результаты лабораторных исследований точные. ДНК образцов крови отца Шишинского совпадают с ДНК спермы, обнаруженной на белье твоего сына. Но ДНК крови отца Шишинского на самом деле не его.

— Нет, — возражаю я. — Нет, так не бывает! Я только вчера объясняла это Калебу. Можно выделить ДНК из любой клетки организма. Именно поэтому можно использовать образцы крови для сравнения с образцами спермы.

— В девяноста девяти и девяти десятых процента случаев — да. Но здесь мы имеем дело с крайне… крайне редким исключением. — Она качает головой. — Мне очень жаль, Нина.

Я вскидываю голову:

— Ты хочешь сказать… что он все еще жив?

Ответа от нее я не жду.

Я убила не того человека.

После ухода Марчеллы я, словно разъяренный лев, мечусь по импровизированной клетке. Руки мои дрожат; кажется, я не могу согреться. Что я наделала! Убила невинного человека. Священника. Человека, который пришел меня утешить, когда рухнул мой мир; который любил детей, включая Натаниэля. Я убила человека, который поборол рак, который заслужил долгой жизни. Совершила убийство и больше не могу найти себе оправдания.

Я всегда считала, что в аду есть отдельное место для самых страшных грешников — серийных убийц, насильников детей, социопатов, которые готовы за десять долларов в кошельке перерезать другому горлу. И даже когда мне не удавалось добиться для них обвинительного приговора, я уверяла себя, что в конце концов они получат по заслугам.

Получу и я.

Я уверена в этом. Даже несмотря на то что сейчас я не нахожу в себе сил встать, даже несмотря на то что мне хочется изорвать себя в клочья, в глубине души я думаю: «Он все еще где-то рядом».

Я беру трубку, чтобы позвонить Фишеру. Но потом вешаю ее на место. Ему необходимо это услышать, он может и сам об этом узнать. Но я пока не знаю, как это отразится на ходе дела. Возможно, обвинение станет еще больше сочувствовать потерпевшему, который оказался настоящей жертвой. С другой стороны, невменяемость и есть невменяемость. Не суть важно, кого я убила: отца Шишинского, судью или любого присутствующего в зале суда — если я в момент совершения преступления была невменяема, следовательно, меня нельзя признать виновной.

Если честно, при таком раскладе я выгляжу еще более безумной.

Я сажусь за кухонный стол и закрываю лицо руками. Раздается звонок в дверь, и в кухню неожиданно заходит Патрик, слишком большой для этого маленького пространства. Он рвет и мечет из-за сообщения, которое я оставила ему на пейджере.

— Что? — требовательно вопрошает он, с первого взгляда оценив мое состояние и тишину в доме. — Что-то с Натаниэлем?

Такой провокационный вопрос, что я помимо воли начинаю смеяться. Я смеюсь до колик в животе, пока не начинаю хватать ртом воздух, пока по моим щекам не начинают течь слезы — я понимаю, что захлебываюсь рыданиями. Руки Патрика ощупывают мои плечи, руки, талию, как будто то, что сломалось у меня внутри, — всего лишь обычная кость. Я вытираю нос рукавом и заставляю себя взглянуть ему в глаза.

— Патрик, — шепчу я. — Я облажалась. Отец Шишинский… он не… он не…

Он успокаивает меня и заставляет все ему рассказать. Когда я заканчиваю, он целых полминуты таращится на меня, прежде чем заговорить.

— Ты серьезно? — спрашивает Патрик. — Ты застрелила не того человека?

Ответа он не ждет, просто встает и начинает мерить шагами комнату.

— Нина, подожди секунду. В лаборатории что-то напутали, такое бывало и раньше.

Я хватаюсь за спасательный круг:

— Может быть. Какая-то врачебная ошибка.

— Но нам назвали преступника еще до того, как мы получили пятно спермы в качестве улики. — Патрик качает головой. — Почему Натаниэль назвал его имя?

Время может остановиться, сейчас я это точно знаю. Можно услышать, как прекращает биться сердце, как в венах останавливается кровь. И охватывает ужасное, непреодолимое чувство, что ты застрял в этом временном континууме и выхода нет.