Гиппопотам - Стивен Фрай

– Мне нужен Дэвид, вот в чем все дело.

– И что, по-вашему, он сможет вам дать?

– Надежду, – сказала она. – Чувство собственного достоинства.

Вот вам современный британец. У меня просто пена изо рта начинает идти от бешенства, когда политики, возвращаясь из своих избирательных округов, объявляют: «Люди моего города нуждаются только в одном – в Надежде», как будто все мы можем, радостно воскликнув: «Сказано – сделано, старичок», тут же повытаскивать из шкафов охапки надежды, распихать их по упаковочным пакетам и срочной почтой отправить по адресу «Ливерпуль-8»[210] . Собственно говоря, эти преисполненные сострадания болваны имеют в виду не «Надежду», а «Деньги», да только жадность не позволяет им этого сказать. Оно конечно, Бог надеждой нас, может, и благословил[211] , да только из чужой титьки ее не высосешь, процесс лактации должен протекать в вашей собственной. А вот что касается чувства собственного достоинства…

– Самый лучший способ залатать дыру в своей душе, – сказал я, – состоит в том, чтобы сделать что-то для кого-то другого.

– То есть?

– Другими словами, почему бы вам не оказать мне услугу?

– Например?

– Например, когда эти странные маленькие вакации завершатся и мы возвратимся в Лондон, почему бы не сделать мне одолжение, позволив пригласить вас на обед? От «Ле Каприс» до моей квартиры можно добросить оливковую косточку. Мы могли бы вкусно поесть, а потом вы могли бы позволить мне уложить вас в постель и облизать сверху донизу, как леденец.

Она во все глаза уставилась на меня:

– Да я же вам в дочери гожусь.

– Я не разборчив.

– Значит, так, по-вашему, следует излечивать человека от его горестей, Тед? Наскакивая на него, будто похотливый козел?

– Я вас сейчас покину, чтобы вы могли основательно все обдумать. Только имейте в виду, вечера у меня все расписаны, так что решать вам придется быстро.

– Так вы это серьезно? – спросила она, удержав меня рукой, которую я тут же взял в свою.

– Я жирный старик, Патриция. Подыскать себе женщину моего возраста – проститутки не в счет, – и то задача не самая легкая, а уж молоденькая, вроде вас… это и вовсе наслаждение редкостное. Может быть, последнее в моей жизни. Бедра, не изрытые целлюлитом, груди, которые стоят, как выпрашивающие подачку собаки. Как часто, по-вашему, мне теперь выпадает такое удовольствие?

– Но что заставляет вас думать, будто я позволю вам себя обслюнявить? – отнимая руку, спросила она.

– Ваша врожденная доброта, – ответил я, отходя, чтобы налить себе большой стакан хереса. – Радость, которая обуяет вас при мысли о том, что вы сделали меня идиотически счастливым.

– Вы просите черт знает о чем.

– Ха-ха! – торжествующе откликнулся я. – Это почему же я прошу черт знает о чем?

– Не понимаю.

– Вы сказали, что я прошу вас черт знает о чем. Почему вы так думаете?

– Потому что я, к вашему сведению, не имею привычки предлагать свое тело направо-налево, будто поднос с пирожками.

– А это почему?

– Почему? Почему? Потому что я, видите ли, отношусь к нему с некоторым уважением.

– В таком случае, – радостно затрубил я, – зачем вам нужно, чтобы Дэви внушил вам чувство собственного достоинства, – ведь оно у вас уже имеется?

– Ой, ради всего святого. Из всех дешевых…

– Вы с совершенной ясностью дали понять, что мое предложение любви и дружбы есть нечто гораздо меньшее того, на что вы праве рассчитывать. Вы ставите свое тело и свои услуги намного выше моих.

– Ценить свое тело и ценить себя – это далеко не одно и то же. Да никакой любви и дружбы вы мне и не предлагали, вы попросили, чтобы я легла и позволила себя облизать.

– Что и представляет собой, как вам наверняка известно, нескладную просьбу мужчины о любви. Если бы я сказал, что вы самая прекрасная из женщин, какие попадались мне на глаза за многие годы, что я страстно хочу, чтобы вы были рядом со мной, вы решили бы, будто я вас просто жалею. Да, так вот, четверг меня вполне бы устроил. – И я отвалил, оставив ее дозревать до нужной кондиции.

С карандашом и блокнотом в одной руке и стаканом хереса в другой я направился к вилле «Ротонда». По краям небес собирались тучи, – похоже, к нам наконец подступала долгожданная плохая погода. Тучи клубились и во мне, гром перекатывался в моей голове.

В летнем домике было темно и прохладно. Я присел на деревянный ящик с крокетными клюшками, закурил. Что скрывать, последние два дня повергли меня в недоумение, в чувство оторванности от всех остальных людей. Я начал набрасывать на первой странице блокнота перечень не вяжущихся один с другим фактов, засевших в моем мозгу, точно гвозди.

Говорят, составление списков – это анальное качество, свидетельство «остаточной анальной сексуальности». Я почти уверен – ни единый из тех, кто использует это идиотское словосочетание, не имеет о его значении ни малейшего представления. Критик Эдвард Уилсон однажды охарактеризовал Диккенса как «анального денди». Не думаю, что и он понимал, о чем, на хрен, толкует. Составление списков – а я, например, собираясь написать стихотворение, набрасываю для себя список слов – представляется мне весьма и весьма далеким от потребности запихивать разные разности себе в задницу. Не далее как позавчера мы с Оливером любовались новой писчей бумагой Суэффорд-Холла, которую Майкл заказал у «Смитсона» на Бонд-стрит, а Подмор разложил по столам и конторкам спален, гостиных и библиотеки.

– О-о, на мой взгляд, эта почтовая бумага упоительно анальна! – проскрипел он.

Оливер то есть, не Подмор.

– Почему анальна? – запальчиво поинтересовался я. – Почему не диафрагмальна, не краниальна, не пульмонарна, насальна или тестикулярна? Какое, черт возьми, отношение имеет она к жопе? Бессмыслица.

– Ой, ну не приставай ко мне, дорогой. Всем же известно – почтовая бумага анальна. Установленный факт.

Нас уверяют, будто в младенчестве мы проходим разные фазы, связанные с потребностью засовывать то да се либо в рот, либо в зад. А вырастая, распределяемся по типам остаточной сексуальности – оральной или анальной. Меня – курильщика, выпивоху и обжору, привычно покусывающего кончик ручки, – можно считать типом оральным. Это я еще способен понять: для всего перечисленного нужен рот. Однако, как составитель списков и ценитель хорошей бумаги, я, по-видимому, еще и анален. Есть в этом какой-нибудь смысл? Никакого. Какая вообще польза от такой классификации, не считая, конечно, того, что она позволяет людям вроде Оливера отпускать за обеденным столом развязные замечания.